– Семь, – откликнулся средний из троицы.

– Семь! – повторил Джордж ошарашенно, поскольку это была наивысшая сумма, названная за вечер. – Я услышу семь с половиной, а может, кто-нибудь даст восемь?

Какое-то мгновение я колебался. Нет, положительно первые несколько ставок были предложены другими, а не троицей у стенки. Они вступили в торг только после меня. Я понял, что они намеренно издеваются надо мной, и от меня не укрылось, что все присутствующие также это поняли.

– Восемь? – переспросил Джордж, не спуская с меня глаз. – Слышу ли я цифру восемь?

– Не восемь, – ответил я. – Пусть будет десять.

Джордж поперхнулся.

– Десять! – закричал он. – А может, одиннадцать? – Он перевел глаза на троицу у стены. Те ответили мрачными взглядами. – Одиннадцать, – повторил он. – Теперь одиннадцать. Если уж поднимать, то на доллар и не меньше. Даете одиннадцать?..

Одиннадцать ему не дали.

Когда я вышел вперед расплатиться и получить свою корзинку, я покосился в направлении дальней стенки. Троицу как ветром сдуло.

Отойдя в сторону, я вскрыл корзинку. Поверх еды лежала полоска бумаги, и на ней я прочел имя Кэти Адамс.

Глава 8

Распускалась первая сирень, и в вечернем воздухе, сыром и прохладном, ощущался слабый намек на аромат, который через неделю-другую нависнет над улицами и тропинками городка тяжким духовитым облаком. Ветер, налетающий от реки, раскачивал подвесные лампы на перекрестках, и по земле метались полосы света и тени.

– Как я счастлива, что все позади, – сказала Кэти Адамс. – Во-первых, вечер, а во-вторых, и весь учебный год. Но в сентябре я вернусь.

Я присматривался к женщине, идущей рядом, и, ей-же-ей, это была совсем другая женщина, чем та, с какой я столкнулся утром в лавке. Она сделала что-то с волосами и сразу избавилась от облика типичной училки, а кроме того, она сняла очки. «Защитная окраска, – подумал я. – Неужели утром это была мимикрия, сознательная попытка выглядеть именно такой училкой, какую только и может принять здешняя община? Что за жалость, – добавил я про себя. – Дали б ей хоть малый шанс, она могла бы стать просто привлекательной…»

– Вы сказали, что вернетесь, – произнес я. – А куда вы собираетесь летом?

– В Геттисберг.

– В Геттисберг?

– Ну да, в Геттисберг, штат Пенсильвания. Я там родилась, а мои родители и теперь там. Я езжу к ним каждое лето.

– Я ведь был там всего несколько дней назад. Останавливался по дороге сюда. Провел в Геттисберге два полных дня, обошел поле сражения и пытался себе представить, как все это было тогда, более ста лет назад…

– Вы что, раньше там не бывали?

– Всего раз, и притом очень давно. Когда впервые попал в Вашингтон начинающим репортером. Как-то раз я присоединился к экскурсии. Получилось не слишком удачно. С тех самых пор мне хотелось побывать там в одиночку, не торопиться, осмотреть все, что я выберу, заглянуть в каждый уголок и в каждом провести столько времени, сколько мне будет угодно.

– Значит, на этот раз вы были там в свое удовольствие?

– Да, провел два дня в прошлом. И старался представить его себе наглядно.

– Мы живем там так долго, что свыклись и стали считать все само собой разумеющимся. Естественно, мы гордимся прошлым и проявляем к нему интерес, но туристам достается неизмеримо больше. Они полны энтузиазма и свежести восприятия и, возможно, видят все другими глазами, чем мы, старожилы.

– Может быть, может быть, – согласился я, хоть вовсе так не думал.

– Вот Вашингтон – другое дело. Люблю этот город, особенно Белый дом. Он восхищает меня. Могу стоять часами у его чугунной ограды и просто смотреть на него.

– Как и миллионы других, – подхватил я. – Когда ни подойдешь к Белому дому, там всегда полно людей. Ходят взад-вперед вдоль ограды и смотрят во все глаза.

– А больше всего я обожаю бе́лок. Нахальных белок, что подбираются к самой ограде Белого дома и попрошайничают. А то выпрыгивают на тротуар и крутятся под ногами, принюхиваясь, а потом присядут на задние лапки, подожмут передние и уставятся на вас своими бусинками…

Припомнив белок, я рассмеялся и заметил невзначай:

– Вот уж кто обязательно добьется своего.

– Вы словно завидуете им.

– Почему бы и не позавидовать, – согласился я. – Жизнь у белок, как можно понять, простая и незатейливая, а мы, люди, запутали свою жизнь до того, что она никогда уже не будет простой. Смешали все понятия, устроили из них кавардак. Вообще-то, наверное, не больший, чем раньше, но суть в том, что жизнь никак не становится легче. Скорее даже наоборот.

– И вы намерены вставить рассуждения в этом роде в свою книгу? – Вопрос удивил меня, и я не сумел скрыть удивления. – Бросьте, все знают, что вы вернулись сюда поработать над книгой. Вы упоминали об этом кому-нибудь или они догадались сами?

– Кажется, говорил Джорджу Дункану.