Читаем Инженеры Кольца полностью

— Здесь мало кто понимает хоть что-нибудь в приготовлении пищи. Ненавижу ли я Оргорейн? Нет, почему же. Как можно любить или ненавидеть страну? Тайб, правда, ни о чем другом не говорит, но я этого не понимаю. Я знаю людей, знаю города, деревушки, холмы, реки и скалы. Я знаю, как осенью солнце садится за одним знакомым полем в горах, но какой смысл заключен в разделении всего этого границей и наделении этого кусочка земли именем, для того, чтобы перестать любить эту землю от той линии, той черты, за которой имя, данное этой земле, уже перестает быть ее именем? Что есть любовь к своей стране? Означает ли это ненависть ко всем остальным странам? В таком случае, в ней нет ничего хорошего. Может, это просто самолюбие? В таком случае, ничего плохого в этом нет, но тогда не следует превращать ее ни в добродетель, ни в профессию. Я люблю холмы долины Эстре так же, как люблю жизнь, но такая любовь не знает границы, за которой начинается ненависть. А кроме того, я надеюсь, что я — несведущий. Несведущий в том смысле, как его понимает ханддара. Игнорировать, не ведать, не признавать абстракции, опираться на реальность.

В этом подходе, отношении к бытию было нечто женское: отрицание абстрактного, отвлеченной идеи, подчинение данности, нечто такое, что вызывало у меня неприязнь.

Однако он тут же добросовестно добавил:

— Человек, не питающий отвращения к плохой власти, — глупец. А если бы на свете существовало нечто такое, как хорошая власть, служить ей было бы большой радостью.

Здесь мы уже понимали друг друга.

— Мне кое-что известно об этой радости, — сказал я.

— Я так и думал.

Я ополоснул наши миски горячей водой и вылил эту воду через входной шлюз. Там, снаружи, было темно, хоть глаз выколи. Шел мелкий и редкий снег, становящийся видимым только в овальном снопе неяркого света, падающем из шлюза. Укрывшись в сухом тепле палатки, мы развернули свои спальники. Эстравен сказал мне что-то вроде: «Будьте добры, передайте мне миски, господин Ай», или еще что-то в этом роде, в ответ на что я спросил:

— Интересно, мы так и будем обращаться друг к другу «господин» во время всего нашего путешествия через Лед Гобрин?

Он посмотрел на меня и рассмеялся.

— Не знаю, как мне следует к вам обращаться.

— Меня зовут Генли Ай.

— Я знаю, но вы обращаетесь ко мне, употребляя имя моего клана.

— Потому что я тоже не знаю, как мне следует к вам обращаться.

— Харт.

— А я — Ай. К кому обычно обращаются по имени?

— К братьям по очагу или к друзьям. — Он говорил это — и уже был мыслями где-то далеко от меня, вне пределов моего присутствия, — находясь в полуметре от меня в палатке в два с половиной метра, и ничего с этим нельзя было поделать. Разве что-нибудь может быть более дерзким, чем искренность? Обескураженный, я поспешил нырнуть в свой спальник.

— Спокойной ночи, Ай! — сказал мне человек с другой планеты.

— Спокойной ночи, Харт! — ответил другой человек с другой планеты.

Друг. Кто же может считаться другом в мире, где любой друг по прошествии лунного месяца может превратиться в возлюбленную? Я, ограниченный и определенный своей неизменной принадлежностью к мужскому полу, не могу быть другом ни Терема Харта, ни какого-нибудь другого человека его расы. Ни мужчины, ни женщины, ни то и другое вместе, циклически изменяющиеся вместе с луной и меняющиеся от одного прикосновения руки, подкидыши в колыбели человечества, они не были плотью от плоти моей и кровью от крови моей, и не могло между нами быть ни дружбы, ни любви.

Мы заснули. Один раз я проснулся и услышал, как мягко и тяжело падает снег на нашу палатку.

Уже на рассвете Эстравен готовил завтрак. День обещал быть погожим. Мы уже упаковали свои пожитки и были готовы двинуться в путь, когда солнце позолотило верхушки низкорослых зарослей, обрамляющих края давшей нам приют котловины. Эстравен шел в упряжке, а я подталкивал и направлял санки сзади. На снегу начала уже намерзать твердая корочка наста, и на склонах, не поросших лесом, мы неслись, как будто участвовали в гонках собачьих упряжек. В этот день мы шли краем того леса, который граничил с фермой Пулефен, а на следующий день уже вошли в лес. Это был лес, в котором росли низкорослые, скрюченные, увешанные сосульками деревья торе. Мы не решились воспользоваться главной дорогой, ведущей на север, но временами мы могли продвигаться по лесным дорогам, ведущим в том же направлении, а так как в почти идеально содержащемся и ухоженном лесу не было ни подлесков, ни поваленных бурями деревьев, идти нам было легко. С того времени, как мы вошли в лес Тарренпет, нам меньше попадалось по дороге оврагов и крутых склонов. Вечером счетчик на санях показал тридцать километров, а мы устали меньше, чем вчера.