Читаем Инженеры Кольца полностью

Я не стал делиться этим своим мнением с Эстравеном, потому что абсолютно серьезно говорил о том, что если бы мне был предоставлен выбор, какого рода смертью я предпочел бы умереть, я предпочел бы умереть во время своего бегства из Пулефена. Эстравен, однако, рассматривал и иные возможности. На следующий день, который мы провели, чрезвычайно тщательно упаковывая наше имущество и устраивая его на санях, он сказал мне:

— Если бы вы вызвали сюда свой звездный корабль, как долго пришлось бы ждать его прибытия?

— От восьми дней до половины месяца, в зависимости от того, где именно он бы находился на своей околосолнечной орбите по отношению к Гетену. Он ведь мог бы находиться и по ту сторону солнца.

— Не раньше?

— Нет. Субсветовую скорость нельзя использовать в пределах Солнечной Системы. Корабль мог бы передвигаться исключительно с помощью реактивного привода, что потребует около восьми дней. А зачем?

Он затянул веревку и завязал ее, прежде чем ответить.

— Я подумал, может, стоит обратиться за помощью к вашему миру, если уж мой мир не выражает особого желания помочь. В Туруфе есть радиостанция.

— Мощная?

— Не очень. Ближе всего мощный передатчик есть или может быть в Кухумее, около шестисот километров на юг отсюда.

— Кухумей, кажется, довольно большой город?

— Четверть миллиона жителей.

— Хорошо бы как-нибудь было бы добраться до передатчика, а потом, скрываясь, как минимум, восемь дней, за которые весь Сарф был бы поставлен на ноги… Нет, не вижу никакого шанса.

Он кивнул.

Я вынес из палатки последний мешочек ростков кадика, устроил его в соответствующем месте на санках и сказал:

— Если бы я вызвал корабль в ту ночь в Мишнори, когда вы советовали мне это сделать, в ту ночь, когда меня арестовали… Но мой анзибл был у Оубсли, он и сейчас, наверное, у него.

— Может ли он им воспользоваться?

— Нет, даже случайно, непреднамеренно не сможет. Даже если бы играл им и что-нибудь случайно включил. Настройка его очень сложна. Если бы я тогда им воспользовался!

— Да, если бы вы знали тогда, что игра закончена, — сказал он и улыбнулся. Этот человек был не из тех, кто жалеет о прошлом.

— Вы-то знали, как мне кажется. Только я вам не верил. Когда сани были нагружены, на оставшуюся часть дня он устроил отдых для сбережения энергии. Лежал в палатке и что-то писал в маленьком блокноте своим мелким, быстрым, бегущим по вертикали кархидским письмом — то, что здесь было приведено в качестве предыдущей главы. На протяжении всего предыдущего месяца он не мог вести свой дневник, и это его раздражало; в этом вопросе он был очень пунктуальным. Ведение дневника, как мне кажется, было его долгом по отношению к семье — узы, невидимо соединяющие его с очагом Эстре. Обо всем этом я узнал гораздо позже, тогда же, в палатке, я не знал, что он там пишет, и сидел, либо смазывая лыжи, либо просто ничего не делал. Как-то я начал насвистывать какую-то мелодию и оборвал, не закончив фразы. У нас была только одна палатка, и если уж нам суждено было постоянно находится в ней вместе, не доводя друг друга до безумия, несомненно, следовало соблюдать некоторую сдержанность в проявлении эмоций… Эстравен взглянул на меня, когда я засвистел, но без всякого раздражения, скорее задумчиво.

— Жаль, что я не знал о существовании вашего корабля в прошлом году… А почему вас прислали в этот мир одного?

— Первый посланец всегда прибывает в одиночку. Один чужак — это диковина, двое чужаков — это вторжение.

— Жизнь первого посланца не очень высоко ценится?

— Нет, как раз наоборот. Экумен высоко ценит каждую жизнь и поэтому предпочитает подвергнуть опасности одного человека, чем двух или двадцати человек. К тому же, посылать людей на такие огромные расстояния — очень дорогое и трудоемкое дело. А кроме того, я сам попросился на эту работу.

— В преодолении опасностей — честь и слава, — сказал он, очевидно, цитируя пословицу, потому что потом добавил спокойно: — Мы будем просто нашпигованы и честью, и славой, когда доберемся до Кархида…

И, слушая его, я верил, что мы действительно дойдем до Кархида, преодолев тысячу двести километров гор, ущелий, пропастей, ледника, вулканов, замерзшей грязи и воды, и все это пустынное, безлюдное, затерянное среди метелей, в сердце зимы, в самой середине ледникового периода. А он сидел и делал заметки в записной книжонке с той же упрямой и терпеливой скрупулезностью, которую я заметил у безумного короля, вмуровывающего на лесах замковый камень арки, и повторил: «Когда мы доберемся до Кархида…»