Да нет, он не выражал своего превосходства. Он думал, что я болен, а больные должны слушаться и подчиняться. Он был со мной искренним и от меня ожидал того же — такой же искренности, на которую, быть может, я вовсе не был способен. У него не было никакого представления о «мужественности», которое усложняло бы его чувства гордости и собственного достоинства.

С другой стороны, если он сумел отступить от своих привычных требований, касающихся шифгреттора, как это он сделал в отношениях со мной, то, может быть, и я мог бы поступиться хотя бы отчасти своим инстинктом соперничества, возникающим из чувства мужского достоинства, в котором он понимал так же мало, как и я в его шифгретторе…

— Сколько мы прошли сегодня?

— Девять километров…

На следующий день мы прошли одиннадцать километров, потом — восемнадцать, а еще через день мы вышли из дождя, туч и зоны, в которой можно было еще встретить людей. Это был девятый день нашего путешествия. Мы находились на высоте примерно двух тысяч метров «ад уровнем моря, на высоком плоскогорье, сохраняющем множество признаков горообразующей и вулканической деятельности. Мы находились среди Огненных Холмов горной цепи хребта Сембенсьена. Плоскогорье это постепенно превращалось в долину, лежащую между двумя длинными хребтами. Когда мы подошли к устью долины, холодный северный ветер растрепал и разогнал остатки дождевых туч, открыв вершины, вздымающиеся справа и слева, — базальт и снег, мозаика черни и пронзительной белизны, представшая перед нами в ослепительных лучах внезапно появившегося солнца на ослепительно ясном небе. Перед нами, обнажившиеся от того же могучего прорыва ветра, расстилались внизу извилистые долины, покрытые льдом и валунами. Долины эти пересекала огромная стена — стена льда, и скользя взглядом все выше и выше, к самому верхнему краю стены, мы увидели Лед во всей его красе и величии, — ледник Гобрин, ослепительно белый, сияющий такой белизной, которой не могли выдержать глаза, и бесконечно простирающийся куда-то на север.

Тут и там из долин, засыпанных и заваленных осыпями, из ущелий, провалов и пропастей по краю этого гигантского ледяного поля вздымались черные вершины. Одна такая огромная пирамида возвышалась, поднимаясь из белой равнины до высоты вершин скальных ворот, в которых мы сейчас стояли, и из ее склона поднимался многометровый плюмаж черного дыма. А дальше виднелись еще и еще такие же вершины, черные, обожженные, как бы закопченные конуса на белом снегу. Разверстые огненные пасти дышали из льда дымом.

Эстравен стоял рядом со мной в упряжке, глядя на эту великолепную и неописуемую пустыню.

— Я счастлив, что дожил до такого часа, когда могу увидеть все это собственными глазами, — сказал он.

Я чувствовал то же, что и он. Хорошо, когда в конце путешествия есть цель, к которой ты стремишься, но ведь главное в конце концов — само путешествие.

Здесь, на северных склонах, дождя не было. Поля снега тянулись от перевалов к долинам морен. Мы убрали колеса, сняли чехлы с полозьев, встали на лыжи и пустились вниз, вперед, на север, в безмолвную пустыню Льда и огня, в бесконечность, на которой огромными черными буквами было написано на белом фоне через весь континент слово СМЕРТЬ. Санки ехали вниз сами собой, и мы смеялись от радости.

16. Между Драммером и Дремменгоулом

Одирни терн. Ай спрашивает меня из своего спальника:

— Что вы там пишете, Харт?

— Отчет. Он смеется.

— Я должен вести дневник для передачи в архивы Экумена, но я не могу этого делать без помощи аппарата для записи речи.

Я объясняю ему, что мои пометки предназначены для клана Эстре, который, если сочтет необходимым, включит эти заметки в архив домена. Это разъяснение обратило мои мысли к моему очагу, и моему сыну; я пытаюсь отвлечься от них и спрашиваю:

— Ваш родитель… то есть ваши родители… еще живы?

— Нет, — отвечает Ай. — Их уже семьдесят лет как нет в живых.

Меня удивило это, потому что я бы не дал на вид своему спутнику больше тридцати лет, может, даже меньше тридцати.

— Разве у вас человеческий век иной продолжительности, нежели у нас?

— Нет. А, я понимаю. Это все временные скачки. Двадцать лет от Земли до Хайн-Давенанта, оттуда — пятьдесят лет — до Оллюла, от Оллюла до Гетена — семнадцать. Я жил вне Земли только семь лет, но родился там, на Земле, сто двадцать лет тому назад.

Когда-то давно, в Эргенранге, он объяснял мне, как время сокращается на кораблях, движущихся между звездами почти со скоростью света, но я как-то не связывал этого своего знания с продолжительностью человеческой жизни или с жизнью тех людей, которые остаются на родной планете. В то время, когда он жил несколько часов в одном из этих невообразимых кораблей, летящих от планеты к планете, все, кого он оставил дома, страдали и умирали, и дети их превращались в стариков…

— Я думал, что это я — изгнанник… — сказал я, помолчав.