Читаем Инженеры Кольца полностью

Йегей сегодня в Палате Тридцати Трех: «Я всегда и неизменно против блокады экспорта зерна в Кархид и духа соперничества, который является ее причиной». Справедливо. Но, продвигаясь в эту сторону, никогда не удастся сойти с дороги в Мишнори. Нужна какая-то альтернатива. Оргорейн и Кархид должны сойти с той дороги, по которой они движутся, все равно, в каком направлении; им нужно пойти в каком-то другом направлении и разорвать замкнутый круг. Я считаю, что Йегей должен говорить в первую очередь о посланце, и ни о чем другом.

Быть атеистом — значит поддерживать веру в Бога. Рассуждение о его существовании либо несуществовании в плоскости доказательств на самом деле ведет к тому же результату. Поэтому слово «доказательство» очень редко употребляется приверженцами ханддары, которые решили не относиться к Богу как к некоему факту, подлежащему доказательству (либо вере), и так им удалось разомкнуть круг, вырваться из него.

Постичь, понять, на какие вопросы не существует ответов, и не отвечать на них — вот самая необходимая способность, самое необходимое искусство в нелегкие времена раздоров и тьмы.

Торменбод сусми. Мое беспокойство все растет. Центральное Радиоуправление до сих пор не передало ни слова о посланце. Ни единого сведения о нем из того, что мы передавали о нем в Эргенранге, здесь не было передано по радио, а слухи, появляющиеся в результате нелегального прослушивания зарубежных радиопередач, рассказы торговцев и путешественников не распространились еще достаточно далеко. Сарф контролирует распространение информации гораздо лучше, чем я предполагал, и в большей степени, чем я считал возможным. Выводы отсюда следуют самые неутешительные. В Кархиде король и кворрема имеют возможность контролировать то, что люди делают, значительно меньшую возможность контролировать, что они слушают, и совсем не могут влиять на то, что они говорят. Здесь же правительство может контролировать не только действия, но и мысли. Нет сомнения в том, что ни один человек не должен обладать такой властью над другим человеком.

Шусгис и другие открыто появляются всюду с Генли Аем. Понимает ли он, что эта демонстративность прекрасно скрывает тот факт, что его прячут? Никто не знает о том, что он здесь. Я спрашивал своих товарищей по работе, рабочих фабрики, но они ничего не знают о посланце, думаю, что я говорю о каком-то сумасшедшем сектанте-йомеште, никакой информации, никакой заинтересованности — абсолютно ничего, что могло бы продвинуть дело либо хотя бы обеспечить ему безопасность.

Жаль, что он так похож на нас. В Эргенранге люди часто показывали на него друг другу на улице, потому что им была известна часть правды. Они слышали о нем, знали, что он находится в городе. Здесь его присутствие хранится в тайне, на него никто не обращает внимания на улицах города. Все видят и воспринимают его так же, как и я, когда увидел его впервые: очень высокий, крепкого сложения темнокожий юноша, только-только вступивший в кеммер. Но в прошлом году я изучал докладные записки врачей, которые исследовали его. Он отличается от нас принципиально. Это отнюдь не поверхностные отличия. Его нужно хорошо узнать, чтобы понять, насколько он чужой.

Почему же, в таком случае, они скрывают его? Почему ни один из сотрапезников не поставит вопрос ребром и не расскажет о нем в каком-нибудь своем публичном выступлении или по радио? Почему даже Оубсли молчит? От страха?

Мой король боялся посланца; эти здесь боятся друг друга.

Мне кажется, что я, чужеземец, единственный человек, которому Оубсли доверяет. Он находит некоторое удовольствие в общении со мной. И чувство это взаимно. Он даже несколько раз отбросил шифгреттор и спросил у меня совета вполне искренне. Когда же я убеждаю его в необходимости публичного выступления, чтобы возбудить интерес к этому делу, дабы защитить себя от интриг противостоящей фракции, он меня не слушает.

— Если все Содружество обратит свои взоры к посланцу, — говорю я, — Сарф не осмелится его тронуть. И вас тоже.

Оубсли вздыхает.

— Да, да, конечно. Но мы не можем этого сделать. Радио, печатные ведомости и текущая информация, научные журналы — все это находится в руках Сарфа. Что же мне остается? Произносить речи на перекрестках, как какому-то фанатичному проповеднику?

— Можно просто разговаривать с людьми, распространять слухи. Мне пришлось делать нечто подобное в прошлом году в Эргенранге. Пусть люди задают вопросы, на которые вы имеете вполне убедительный ответ — самого посланца.

— Жаль, что он не посадил здесь этот свой проклятый корабль, чтобы у нас было что показать людям! Но в этой ситуации…

— Он не посадит корабль, пока не будет совершенно уверен, что вы действуете с добрыми намерениями, без всякого злого умысла.

— А разве это не так? — воскликнул Оубсли, раздуваясь, как большая рыба хоб. — Разве я не посвящал этому делу каждой минуты прошедшего месяца? Добрые намерения! Он ждет от нас, чтобы мы верили во все, что он нам рассказывает, а после этого сам нам не верит!

— А должен?

Оубсли сопит и не отвечает мне.