Читаем Инферно полностью

Время стирает грани. И чистильщики делают то же самое. В момент, когда они пришли, объездная дорога плотно стояла, гудя клаксонами. Кто-то слушал аудиокниги, кто-то краем глаза смотрел фильмы, кто-то кивал в такт головой, делая вид, что согласен с долгими рассуждениями жены. Их выдуло из уютных, комфортабельных коробочек, размазало по воздуху тонким слоем и засосало во чрево чистильщика.

Густав глядел прямо перед собой, слушая сквозь мерный шум двигателя барабанный стук тяжелых дождевых капель. Если подумать, то в сегодняшнем мире за жизнь дали бы не больше, чем за кусок чего-то необычного и редкого. Да какое там! Просто за кусок чего-то полезного в быту. Жизнь перестала быть ценностью — вот что удивительно. В мире, где этих самых жизней стало очень мало по сравнению с прошлым, произошла стремительная инфляция. И к денежной инфляции произошедшее не имеет никакого отношения, потому что бумажки и монеты исчезли — этими бумажками странник несколько раз растапливал костер вечером, жаря колбасу и закусывая её свежим диким редисом, макая его в крупную соль.

Произошла инфляция другого рода. Рухнула вниз кривая спроса на человеческую жизнь.

Густав принадлежал к кругу долбанутых, которые осознают многие вещи. Бегун, скорее всего, тоже. Но даже он готов на мгновение забыть об этих условных ценностях и снизить градус нужности жизни до нуля в конкретных ситуациях, когда это действительно необходимо. Странник знал, что он может запросто убить человека, может убить десять, двадцать, но при этом не тронуть мутанта, поедающего пенистую лягушачью икру. Просто потому, что он ему не угрожает. Просто потому, что с ним можно договориться.

Это была его философия, трактат которой надиктовала сама жизнь.

Странник втянул последнюю дозу никотина, положил сигарету обратно в пачку и засунул её за козырек, защищавший во время движения от солнца. Дождь то усиливался, то ослабевал, дворники работали исправно. Но вот та щетка, что бесполезно обрабатывала заделанную прореху правого лобового стекла, в начале и конце своего пути беспощадно стучала, видимо цепляясь обо что-то. Каждый раз, когда возникала необходимость включить дворники, странник раздражался, слыша этот звук, давал себе клятвенный зарок поправить, но потом каждый раз забывал об этом.

Вот и сейчас выходило то же самое, но останавливаться и мокнуть под дождём, фиксируя щетку дворника, страннику не хотелось. Поэтому он включил музыку, сосредоточившись на дороге и своих мыслях.

Колеса исправно месили грязь, обдавая брызгами кузова осевших и вросших в землю автомобилей на обочине, иногда корабль потряхивало и кидало из стороны в сторону, но дорога в целом была приятной, и чем дальше, тем более свободной. Все лучше, чем ехать через заваленный обломками город, через который можно пробраться только на велосипеде в солнечный день.

Странник зевнул, щелкнул ногтем по женским часам, висевшим на зеркале заднего вида, и застыл от неожиданности, потому что после очередного взмаха дворника, очистившего стекло от воды, он увидел на обочине какое-то шевеление. Вернее, над обочиной. Нога автоматически нажала на тормоз, и корабль, отдирая слой грязи до асфальта, остановился.

Густав выскочил под дождь и бросился к столбу дорожного знака, на котором висело человеческое тело.

— Боже ты мой! — непроизвольно вырвалось у него, когда он приблизился к нему. Точнее, к ней.

Это была женщина. И её буквально насадили на столб. Кровь залила трубу, её бетонное основание и землю. Длинные мокрые волосы прилипли к бледному лицу, пальцы с обломанными ногтями судорожно сжимались и разжимались.

Странник обошел её сзади и увидел конец столба, выходивший из вздутой ягодичной мышцы. «Как же так, — подумал он, — как же так можно поступать с людьми?»

В этот миг женщина глухо простонала — удивительно, но она была ещё жива и, кажется, находилась в сознании. Густаву захотелось выть от безысходности, ругая себя, что он остановился: «Сочувствующий кретин!» Во-первых, тот, кто сделал этот ужас с женщиной, мог находиться неподалеку. И, во-вторых, и это главное, Густав ничем не мог помочь несчастной, попытка снять её со столба причинит нестерпимую боль, и женщина все равно умрет.

— Кто ты? — прошептала она, пошевелилась и неожиданно осела вниз по столбу сантиметров на десять. Из её груди рванул истошный вопль, и в нём сконцентрировалось столько боли и страдания, что у Густава выступили слезы на глазах.

— Не важно, кто я, — ответил он. — Тебе лучше не двигаться, иначе будет хуже. Больнее.

— Куда уж… хуже. Мне ужасно холодно.

Странник потянулся и убрал дрожащими пальцами волосы с её лица. Потухшие глаза уныло уставились на Густава. Она была молода, скорее девушка, чем женщина, всего-то года на три старше странника. Не красивая, но и не страшная, просто обычная. На щеке красовался кровоподтек, а посиневшие губы были искусаны в кровь.

— Что за тварь сделала это с тобой? — спросил странник.

— Стражи города, — сказала женщина.

— Люди, охраняющие город?