— Собрать всю документацию, — рычал Плотто. — Экипажу покинуть судно. Быстро, быстро, а то тут и сгореть можем заживо.

Я встал, опираясь на прицел. Его торчащий сверху окуляр, окутанный кожаным демпфером, был разбит. Хорошая такая трещина через всю лупу. И везде кровь несчастного лейтенанта.

Два матроса что-то кидали в дверь гондолы за борт.

Плотто в мешок навалом собирал бумаги и карты.

Раненного льдом бессознательного матроса подтащили к двери, опутали веревкой и стали потихоньку опускать, как мумию. Потом, немного выждав, матросы по одному сами попрыгали за борт. «Солдатиком», как в воду с вышки.

Остались в гондоле только я и Плотто.

— Савва, давай за борт, — приказал командор.

— А ты?

— Командир покидает военное судно последним, — назидательно ответил он мне, завязывая горловину мешка. — Быстро!

С трудом доковыляв по скошенной палубе до выдранной двери гондолы, я выглянул наружу. Внизу, метрах в четырех, матросы растянули брезент, как пожарный батут.

Выдранная дюралевая дверь от гондолы валялась в стороне.

— Прыгайте, господин лейтенант, — крикнул мне боцман, увидев мою рожу в дверном проеме. — Не бойтесь. Поймаем в лучшем аккурате.

— Сейчас, — ответил я и, немного подвинувшись по борту, стал отвинчивать «барашки» хомута на «Гочкизе-Р».

— Да брось ты свои пулеметы, — прикрикнул на меня командор. — Прыгай!

— Они секретные, — огрызнулся я. — Опытные образцы.

— Тут все секретное, Савва. Прицел, киноаппарат, штурвалы, система перепропуска клапанов, система управления рулями, наконец… Матросы встанут в охранение. Чужих не пустят.

— Вот я им для охраны и обороны пулемет и кину, — убежденно ответил я, сдирая с борта брезентовую сумку с заряженными дисками.

— Быстрее шевели задницей, если жить хочешь, — подталкивал меня Плотто, волоча свой мешок к двери.

Я по очереди кинул на брезент пулемет и диски по одному, чтоб не помялись в тесноте сумки. Потом и саму сумку. И вдогонку еще несколько пистолетов Гоча, которые висели по бортам у двери в деревянных кобурах.

Крупнокалиберные машинки трогать не стал — там и так возни много, да и тяжелые они слишком.

Матросы всё быстро смели с ткани и призывно махали руками, чтобы я прыгал.

Я и прыгнул. Но не «солдатиком», как матросы, а, оберегая ушибленную ногу, махнул за борт «бомбочкой».

Приняли меня мягко на хорошо натянутый брезент. Как на батут. И тут же скатили в сторону, так как на меня уже сверху летел секретный мешок командора.

А затем и сам командор.

Первым делом Плотто, оказавшись на земле, спросил:

— Аварийный запас кто-нибудь взял?

Ответом ему было молчание.

— Я так и знал, — витиевато выругался командор и добавил: — А теперь все в лес, и подальше от дирижабля, тараканы беременные.

Идти по сугробам было трудно. Снежный покров иной раз доставал до пояса.

Но Плотто был непреклонен и остановил экипаж только метров за сто от сокрушенного воздушного судна. От возможных обломков дирижабля, если тот надумает взорваться, нас закрывали большие деревья, чем-то смахивающие на земную акацию, только толще стволом и намного выше. И ветки росли у них оригинально — нижние горизонтально земле, а чем ближе к вершине, тем сильнее они задирались в небо.

На одну такую акацию и нанизался нос дирижабля. Выходит, нас спасло простое ветроупорное дерево. Будь благословен тот человек, который посадил его.

Побросав поклажу, все попадали на снег там, где застала их команда на остановку. Тяжело дыша, матерясь. Истосковавшиеся в долгом полете по табаку курильщики тут же достали трубки с кисетами и жадно задымили, прокашливаясь до харкоты.

— Осмотреться в отсеках, — рыкнул боцман.

— Нет команды кормовой гондолы, — был ему ответ боцманмата. — Остальные все тут, включая раненых. Убитого лейтенанта оставили на месте крушения.

Дирижабль носом врезался в кроны деревьев лесополосы и накололся на крепкие ветви, как жук на булавку. Ближе к хвосту корпус переломился в хребте. Там торчали, пытаясь улететь в небо, похудевшие газовые баллонеты, как выпущенные наружу кишки огромного кита. Кормовая гондола со сломанными пропеллерами лежала на земле, зарывшись в глубокий снег. Рядом ветер трепал сломанные о землю рули. Соединял обе половинки воздушного корабля пустой бомбовый отсек, с которого содрало оболочку. Она свисала, вяло трепыхаясь на ветру, как спущенный флаг пораженной армии.

— Надо на будущее в аварийный запас лыжи брать, — хозяйственно пробасил боцман, который весь наш короткий анабазис шел впереди, неутомимо утаптывая снег и раздвигая сугробы.

— Молчи уже, — хмыкнул Плотто. — Кто тот запасец, что был, профукал?

— Виноват, господин капитан-командор, — поднялся боцман на ноги.

— Виноватых бьют, — в ответ рявкнул на него командующий воздушными силами Восточного фронта, сдирая с лица надоевшую кротовую маску.

Я откинулся спиной на ствол дерева. Конечно, летать — это крутой кайф. Но еще больший кайф — благополучно приземлиться, когда на это уже не осталось никакой надежды.

15