Читаем Имперский рыцарь полностью

Матросу оказали первую помощь и уложили около фотоаппарата на палубу гондолы. Сознание покинуло бедолагу. Никто не боялся переохлаждения раненого — одеты все были так, что хоть в сугробе спи.

Машину застопорили. Форсунки загасили от греха подальше — не хватало нам еще самим сгореть в небе, когда баллонеты газ травят. Лишний пар из котла выпустили в атмосферу.

Дирижабль вяло несло ветром в сторону реки с тенденцией к потере высоты. Ныся смерзлась и покрылась льдом. Сверху воды от суши отличали только длинные цепи береговой растительности. А так все одинаково бело.

— Вит, а почему порт не замерз в прошедшие дикие холода? — спросил я, глядя на скованную льдом реку.

— Там течение теплое с океана петлю делает, — отозвался командор. — Щеттинпорт никогда не замерзает. Тем и славен.

— Понятно. Вит, я еще вот что наблюдаю: нас скоро к царцам занесет за речку, — напророчил я.

— Не успеет, — огрызнулся командор на меня и немедленно приказал: — Стравить газ с верхних клапанов.

— Не получается, господин командор, — виноватым голосом произнес отвечающий за них унтер. — Смерзлись верхние клапана. Дистанционно не открываются.

Я поглядел в окно. До земли оставалось не больше ста метров. Впрочем, вполне достаточно, чтобы убиться насмерть. Видно, я выражал это всей своей фигурой, потому что командор обратил на меня особое внимание.

— Не трусь, Савва, еще никто в небе не остался, — прошептал мне тихонько на ухо Плотто и, отвернувшись, поинтересовался: — Боцман, кто у нас полегче сложением будет? — спросил командор.

— Гардемарин Кунце, — ответил человек-гора.

— Дай ему нож, пусть поднимется по шпангоутам и вырежет клапана изнутри. Напрочь вырежет. Не жалея.

— Есть. Кунце, на выход, — пробасил боцман.

Действительно мелкий воздухоплаватель отозвался. Получив от боцмана большую складную наваху (плодятся, смотрю, мои земные образцы), быстро скрылся в потолочном люке, почти не касаясь вертикальной лестницы. Он был легок и ловок как ящерица, этот Кунце.

— Избыток подъемной силы? — спросил я Плотто.

— Он самый. Надо лишний газ стравить и сесть нормально в горизонтальном положении. У нас нос перетяжелен, а корма из-за пробоин газ травит, должна опускаться, но задирается из-за того, что нос сильнее обледенел. Видишь, уже два матроса тросы рулей еле сдерживают.

— Боцмана на штурвал поставь. Он бугай здоровый, — посоветовал я.

— Дойдет и до него, — выдохнул командор, — когда эти утомятся.

По курсу показался разъезд, одновременно дымивший трубами домов и паровозов, заснеженные поля перед ним и лесополоса вдоль рельсового пути в шапках снегов на кронах деревьев.

Мы по-прежнему теряли высоту.

Минут через пять после того, как матрос поднялся внутрь баллона, дирижабль вдруг неожиданно просел, а затем настолько резко клюнул носом вниз так, что все попадали на пол гондолы. Я только по своему крестьянскому счастью в сантиметрах разминулся виском с рукоятками управления огнем крупнокалиберного «Гочкиза», но это не спасло меня от сильного удара бедром о тумбу бомбового прицела, когда я катился по стреляным гильзам на палубе гондолы, как по роликам.

Я упал. Да еще кто-то сверху на меня упал, загородив весь обзор.

Раздался громкий треск раздираемой плотной ткани и звонкие звуки, похожие на лопающиеся струны. Громкая какофония звенела, гудела, трещала, скрежетала, а уж визжала, будто свинью зверски убивают кабинетным роялем.

Потом громкий глухой удар, который, к моему удивлению, не отразился на гондоле. И характерный звон бьющегося стекла.

Потом все остановилось, и вокруг повисла тишина, нарушаемая только разного рода скрипами.

— Все живы? — раздался голос ненаблюдаемого мною гардемарина, которого посылали вырезать клапана.

— А сам-то хоть живой? — пробасил боцман, добавляя флотские матерные загогулины.

— А чё мне? Меня баллонетами сдавило, и тем спасся, — отозвался Кунце. — Потом пришлось их порезать, чтобы выбраться. А так ничего…

— Чего там у нас плохого? — раздался сдавленный голос Плотто.

— Да все, господин командор, — ответил ему боцман. — Налицо кораблекрушение.

С меня сняли мертвое тело летчика-наблюдателя, лейтенанта, с которым меня познакомили только в этот полет. Тот насмерть приложился головой о прицел, заляпав его кровью и мозгами.

Открылся простор для зрения, в котором показалась голова боцмана, успевшего стащить со своего лица кротовую маску.

— Да живой я, живой, — прокашлялся я, когда тот начал меня тормошить. — Только нога болит.

— Остаться всем на своих местах, пока мы не приготовим спасательные средства. Палуба косая, учтите, — распоряжался боцман.

Раздался дробный стук в переборку, и внутрь ворвался ветер с той стороны, откуда его не ждали.

— Доклад по постам, — приказал командор, которому наскоро перевязали ссадину на лбу и снова напялили на него кротовую маску.

— Переговорные трубы сломаны, — кто-то ответил ему. Кто — я не видел.

Когда меня самого подняли на ноги, в гондоле почти никого не оставалось. На удивление, несмотря на сильную боль в бедре, на ногу я наступать мог. Не перелом, и то хлеб.