Мы обалдело водили фонариками, освещая каждый угол. У меня кружилась голова.

— Дядя! — раздался местный говор. — Что надо?

Дебби тихонько взвизгнула, а я так чуть из шкуры не выпрыгнул. Рядом стоял мальчик лет четырнадцати. В руках он держал банку из-под варенья, в которой плавали большие прозрачные креветки.

— Ты меня испугал, — сказала Дебби.

Испугал! Да я со страху чуть не помер!

— Археологи здесь давно работают? — спросила Зоула.

— Теперь мой дедушка тут все купил. Я отведу.

Мы пошли за мальчиком. В поле стоял одинокий дом с крыльцом и крышей из гофрированного железа.

— Дед здесь?

В глубине дома кто-то закашлялся. К нам вышел старик с палочкой. Из его приветствия мы не поняли ни слова, но он доброжелательно помахал нам, чтоб входили. Мальчик прошел вперед и исчез в доме. Пахло едой.

Гостиная была тесной. Комнату освещала свисавшая с низкого потолка лампочка без абажура. В одном углу стоял телевизор, в другом — несколько ящиков с подушками и одинокое кресло. На буфете выстроились семейные фотографии и пара свечек. Над буфетом висело зеркало, слева от него — прикрепленный к стене упаковочной клейкой лентой портрет Хайле Селассие[23] (вырезанный из журнала), а справа висел на гвоздях Подлинный Крест.

Из кухни донесся постепенно нарастающий женский крик.

— Ты что, совсем балбес?! Кыш! Воды принеси! Указанной в средневековом описании серебряной отделки не было. В древесине остались углубления — судя по всему, от драгоценных камней. Но сам триптих сохранился. На двух створках проглядывались изображения: мать и дитя — на левой, распятый Христос — на правой. Увеличенные глаза, удлиненные лица, заостренные подбородки… Так писали в Византии. В центральную же часть был вделан прямоугольный кусок дерева, где-то шесть дюймов на двенадцать. Сучковатая древесина казалась старой, ее словно из воды выловили. Или этому куску просто-напросто было две тысячи лет… Если не считать серебра и камней, предмет перед нами точь-в-точь совпадал с тем, что описал Огилви.

Наши вытянувшиеся лица заставили мужчину перейти в оборону:

— Это не из той ямы! Это наше! Очень давно!

— Я хотела бы его у вас купить.

— Сколько дашь?

— Сотню американских долларов.

— Он дедушкин… Во как!

«А то и прапрадедушки», — подумал я.

— Двести долларов, но больше не просите.

— Триста! За триста — отдам.

— Договорились, — невозмутимо сказала Дебби.

Она отвернулась и полезла под свитер, а когда опять встала к нам лицом, то держала в руке пачку американских долларов. Мы с Зоулой едва заметно переглянулись. Ее лицо было белым, а по моему градом катился пот.

Дедушка ухмыльнулся:

— Нехорошая штука. Она мне не нравилась.

Гвозди, на которых висел триптих, были вбиты в углубления из-под камней. Дедушка прислонил палку к буфету, снял со стены икону и протянул ее Дебби. Складывалась она легко. Отсчитывая деньги, девушка сунула ее под мышку. В дедушкину ладонь ложились купюра за купюрой. Длилось это лет сто, не меньше. Я только к концу понял, что все это время не дышал, и начал ловить воздух ртом.

Дедушка махал нам, стоя в дверях.

— Вот так купила! Вот так молодец! — выкрикивал он в темноту.

Огилви назвал бы это иронией в духе Сократа.

— Нехорошо получилось, — раздался голос Зоулы. — Выходит, мы его обманули.

— Я — Дебора Инеса Теббит! Триптих уже тысячу лет принадлежит моей семье! Это моя собственность. Он — мой.

Меня бросает в пот. Все никак не может дойти… Просто не верится, что икона у нас в руках! Осталось лишь добраться до машины и сбежать отсюда. Еще несколько секунд — и все!

У других на уме то же самое. Сначала мы идем быстрым шагом, потом переходим на рысь, потом бежим.

Только я открыл рот, как кто-то заговорил на хорошем средиземноморском английском. Голос раздавался из маленькой церкви, мимо которой мы только что пронеслись.

— Спасибо! От всей души вас благодарю. Сам бы ни за что не нашел.

Нас освещает свет четырех фонариков, с четырех сторон света: с севера, юга, запада и востока.

ГЛАВА 38

— Судебная энтомология, например, тут не поможет.

Профессор — во всяком случае, так я называл его про себя — рассматривает разложенный на столе триптих. Он водит по нему большой лупой и бубнит про древесину и ДНК. Я мысленно поместил его в третьесортный университет где-нибудь на севере Англии.

А профессорское звание (если оно у него вообще было) он получил, как пить дать, через умение доить всякие фонды и ученые советы.

Они ждали, что мы убежим, даже хотели этого. За нами следовал конвой машин с выключенными фарами — по темному прибрежному шоссе, до самой «Севильи-ла-Нуэвы». Хондрос забрал у Дебби икону. Она принадлежала ее семье тысячу лет, а в ее руках не пробыла и минуты. Откуда ни попадя выехали машины, и нас всех распихали — по одному в каждую. Мы проехали обратно, сквозь все ту же темную ночь. Миновали Очо-Риос и пронеслись по пустынному побережью назад. Я сидел между двумя людьми, которых видел впервые в жизни. Оба непрерывно курили, но моя тошнота не имела к дыму никакого отношения.