Альма фарширует перец, намазывает фетой и засовывает в духовку. Пока перец жарится, она скатывает папиросу и курит, начиная пролистывать новый выпуск «Нью Сайентист». После ужина она забивает еще три-четыре косяка, дочитывая научный журнал, пробегает глазами «Прайват Ай» и пересматривает две серии из последнего сезона «Прослушки». Около одиннадцати она тушит последнюю сигаретку на день, запивает пилюлю красного дрожжевого риса и бесполезное успокоительное «Калмс», а потом выключает свет, перед тем как отправиться ко сну.

Голая под толстым одеялом, Альма укладывается на правый бок и засовывает пригоршню одеяла между костлявых коленей. В грохоте и рвоте пятничной ночи снаружи – сирены, присвист, мат слишком расслабившейся молодежи, блуждающей взад и вперед по Восточному Парковому проезду. Она потирает ноги друг о друга – ей нравится сухой шорох пяток. Ее веки заплетаются шелковичной паутиной.

На кромке сна разум проигрывает случайный образ из прекрасно прописанной теледрамы, которую она только что смотрела: пацан-пушер в бандане сидит на углу, на крыльце среди опустошенных стоянок и устеленных шприцами подворотен Западного Балтимора. От смутно вспомнившейся картинки она вдруг просыпается из-за глубокого укола ужаса и утраты, которые сперва не может осмыслить. Что-то насчет Боро, что-то насчет всех районов, по сути своей одинаковых и разбросанных по всему миру. Обо всех мужчинах и женщинах, обо всех детях, населяющих этот универсальный ландшафт потресканного асфальта, бакалей за стальными решетками и бессмысленных проржавевших уличных знаков из другого века, – проживающих всю жизнь среди жалких тупиков, зная, что бетонный отбойник и рабица так и останутся стоять, когда их самих уже не будет, не будет.

Разбивается бутылка – где-то дальше по Кеттерингской дороге. Она выталкивает из головы преследующие мысли о гетто и смертности, чтобы все-таки поддаться осенившим ее шелковичным червям и те опутали ее милосердным коконом анестезии.

Завтра у Альмы большой день.

Ум за разум

Проснувшись, Лючия встаёт спевным светом. Она таящё головоломка, это сханжут все смертьостры и ворчи, но затор в эти дни никаких головомоек – всё бракодыря икарствам и неуклонченному труди пилюль-гимнов. Прозбуждается от грёз, как внесна, как Балббутливая [106] речька, как чурвчаще ключ ко светлому дну, плистаясь и перельчитаясь в книжнем регискре, под пенисе удряннего сынца. Быть может, её и замокХоутали, но преадамевать перед стоит ещё долго. С пробелмами в главе, запруятанная в этом тмексте, она вся течёт и хлещет из щёлка, из мягкого ложа, изливает душу по древснице к дурдомашнему зрявтраху. Ах, что за торженственное выступление, детствовербное и достойное рекоплескания. И она хлопает ладушами – к ушим, шток заклушить кроварные жазлобы и душесмесительные упёки уродных. Сливно рекая под кровнатной балдахинеей баньяна, она сбегает из Голода Грёзрушения [107], своего Топьчана Онемеяи присступает к лежедревному Леополомничеству [108] навстречку исовкуплению; навстречу Гратцу Не бесному; к покою скальных покоев, к снотворночи.

Заснув садовую яичницу в голову-болтунью, она, как обречно, порошит врошлое. Я вирши сьна свет в Стрессте в семь лет двадцатого первого и в семь месяцев восьмого, рожьдённая в краде и смрике больниться для бед ноты, она была лишьвина грусди матеатри. Как ни хотелось – та была Нора схват. Высосана досука джорджоджойсом [109], что всю свонью земейную жизнь сменял подну дмаму за грудой воымя похоти. Уд Евочки отняли даж Едемтство, от Лучили от ябмолока: мать беспокаинлась лишай нём, затемн бес покоится он ём заставеля и секстру. Дад, непопранимое слючиелось, кодам ему было честь стыр отца, а евй – одиссять. Незная больба подбилыми и залупрозрачными простименями в верь и снитьсе телсных, корострофобных как морок – в темноте дальне вопидте, – пока-пока папа гктито там пищет, а мрать – индифиревенская, незрязыческая комси му, – ставит ночно вечные горешки на салонном столике, г’dies ire’е кольца-нимбы отсвятались на лиаке. Драгон Георгия виздымался искустой улыбковой рощи, в-дева-лся и оргненно требовал вин мания Лючии, а муть тёлько ухмырялась, тонько поощеряла, и браг пуродожал приколчление, смертился к маленькой смерстре.