Читаем Иерусалим полностью

Ночь червони злает набедатель – а нагло дайте ест вс-еда, покраль немерен по опытку Лючии, – что она нигракой ню одевачник. Надене у неё нот возря-ста, она – все лючности сразно, от канители до вагилы, ода вдруг ой, как мудрёшки. В са-мной грубине запретана паточка её депочки – скокдар она былад малюченькой, котда Баббу без зазеркания сновести лиддел в ней свою мАлиску. Внутроб влаженных фейгурок – и её подлостковые млечности: дрим-а былерины и секскрушённые мнимфоманки; веселошь ибайки об утехахах под люной с вымужленным ляля-teen-аморикраским любымником под псардонимом Семпо – sempo videlis, «вснега ветрен», – хотя на теле все сексюреальные обыты были сестаршим обратом. И кристальные длинчности троже на годятся в нейсть – зевзад сцилы, погорившая Паришь, запфойная лесбияка, скангда кумилингус щипался плязныком ум-ах, или разочекскованная стансов тщится, просившая моргообещающую дрекорьеру в престидижной шкале Энезабыт Дунканкан: пруссто таможний егёрр мастариец – пасть иго ворил по-кампфанейски и по-свайстки – отречался Максимально Мерзкими разсовыми и фашинебельными бредубейжидениями. Йе йони винное порошлое, её кладнищенское будушье и её «зджойс-и-слючас», вселяё Моллинты – вместих, всереё суверемена – на стоящие и бдлительные. Эона – сабинение сочаний, умного-томная «Лючия» слов сей слов вей жестью в тереблёте, с ипзацами и порагрехфами, с особоль-личным заключением; озорхватанные странницы с тисканными обложными – мозайто всё ещё сценым костяшком, хотеё частон бросально гени пропадя.

Ох-на ид-дёт по цвесущему призтору, и поденё болчинными тапачкали степлится дышача тишинок. Заводно правдно отмечтает, что зримля воткнуг разденьлена на очи-нь празноместную морзеику, слов ноль шарахматерное плое или рассыпальные краты, где галактеристинки свита и, бо литого, сам сор травсти кожица совревмше на неположими, будно весьы мер – гродиозный комлапшж, сосляпованный тык-лык не в строфу, и все шивы – на беду. Тонкова уштутка присзная причурода эстих мет, поласкает Лючия и брехтолжает савой перинятный эмоцион простив чистовой трельки по обшарным участякм задания.

В рассельнных бложиданиях она приблыла кулессному чИтаколу, и передней в Оз высь иль лисьего таинстволы. Слов наРыть царь Пил чай навар Оба раза пили коройль-не-будь бредный Кретьенин, она уПерсивствовала и достигалахад к рая зачелованного лессинг. Адамаясь Ево знову, она парижла на грабницу близотцасного и уютрого преворадного Эльфдема юнести – и толоко удивителесная темночь эростет дальжить. Уна – заблуд-шая в похотьждениях Завтраласка, негрешительная Шансная Кралечка у дремучащи, панельмающая, что её подсутенегают волкиты. В совьих глёзах она – паДжой англ, умильтоновский Лючифлер, визгНоранный во тьфу внешгнию тудад, гогде палач искрежит злубовный. Гиена богненная, Мунки рвечные! И треперь она добрестно пориступает грубикон сворего хорактёра и стрезвится в озоросли; как лоЛидделы у Людиса Сквэррнова, кошкорые позоровали для дрязгных педографий в зудних голько пошлосатых трюко, чутках и «члентах Улисы». Онан бюст ты же пряникает на взопретную трепеторию – наголовоззрелася бодель парад подрочным виктимрианским форнографом, пискочающим депрестайное жезлание из-звра зыркала объятива под нагидкой оптеческого обуродования натру ножнике. Бестие терни она прыскальзывает в загниворщицкую земень и писчезнает от взорасвертных, ипсалняя минует селдь зсмеящихся внедорослей – Офейлия, норяющая в мрутные извелёные кручины.

У историпанной бахрамы прощи о наступает последи коломбающихся марлекинок и лючиков, выделларт пьеруэты, паясшет на роскошечном аркабдском коваре изс основ игёлок, распростанных шлишек, погожих награнавты, – и повесюрду плесгристая плева одевичников. Свихру нарнеё винтажными катренами пандают колючи слета, блумяня щёлки и исщипряя плевые блесчи, покай она ганцует вьярком лиффне блаженственности.