Читаем Иерусалим полностью

Вей излесно, что сам мнимр пол иногамми, планшафт, гедеона демифилирует, сдемон НСЕ [111] инновче как истлела свящего Оффца, лежь одна мерсия провеления его костанков, покрасамон грозит пот земьёй. Она всМельпоминает модостную ралодость, до терпсихушки, когт абы л’аМур-зной, Талийцевала в чирие минотюврных квартист, отгруба их вечночь вагоняли, перед папойрть, кЭраторый седел зкастолом и эвтерпеливо плисал Полигимндарный шэдемр, ночитаемую Клиогу, поКалли она висельно сказкала Ура ниво лгазах; прокуда вала думашнее преставление. Огни обжались суахими тайнцыми со львами, на осозном языгре, нокоём говорлилий тишь онеф дивоём, а Норексия и Чёрдж нинче воочинь кине замельчали, с голой увенчённые соебстественными скеретными идилплотскими осношениями, одрожимые запрединой срамстью, штабель овращать вмирание, о челе плещут Ллюзия и её тронутый сбрендиной папир. Она была мечджойс Джотца. Они исполнимали драмадруга. Из всенсимьильи стойко она чистала его криги. Он финнсал Таляеснеё и Анейр. Она балаево Навсёкаюсь, чьяд пьюные очары приковаслиск Усилла к её гормоничному острасву. Анабола АнагЛиффия Плиробей, анаше Извольта, Маллиш Блуд, атажео игрявзная Флирти, сми сМак Давилл, грым-за кутилрой начресл смяс уд и нравсслепования о неприятстрайности. Noit бремя до было! Всемейсте те снились в эмбалюсеньких квартериях, жали друГудрунга наголо ве, а нвостех лгасетах сплетьничали о возложеной предарестии попы, лево отчцайном велеречении к Лолинькой демончке. Кромешно, не жду Лючирью и Паппой ницче воне было… всейф покровосгрешение – чиуство люборамурного сджойства… ломать с топоры поносилась клей с подрезением.

Несбратвъедливо! В концерт котцов па пачка не балетже тчем заиграл на сней. Он её не страхал – это дедал страший драт. Баб-бу единскренный людил её, каконит лючила его, низмо трясь налко гулиззм и пелнные воли глузы, пропадобные зиумним созерцам, илиадто, как на мнево явьлиял неокученный пруд. Она прочшла сним всон в тень кремена, когда она зволотца «L’Esclamadore» [112] шдудки радисть – поэтаму же его другого добра маастро Паунда она звонла «сеньор Стерлина» [113]. Как пыло весеньло и престрастно!

И темнее менее слёзким сценцем она пляскачет порхолму, вспышному от светения, у губ лейсь вращуль тщербницы, на ничайную зримлю. Она шехерешила: н’ежели она будет пре’damn’а, то пламенти – ио истокрия не сгниет в бейзверстрасти, она нистагмет лишай снтоской в отстойвцкой болотглиффии. Отчна тщита лозбы щебят Каприцей плескоречного пространции, фюсслиб не слились дурвы истны, и непот тернит нагложь брута Жиржо Лжойса (как и плен мяснникоСти вина) [114], кастрорый теребисывает исторгнию, вытрезвая тёгтю отЛучию. Она небодет спазмкойкно н’ублюдать, как шед’Éire её опусца презвратно пренеи начат и ку-пируют, его Каменот разгнаряк и бальдризируют охёдливые доз кандала креатики псих оцензками, копиями и омелниями; кознят люторатующные памалчи и прахооболгатели, недомстройные сундинть пасителя его экскалибра и усБехан, азывоющие его пнорагрифическим в личиной кариеспотенции и пошланиях, же аналонано вистником в ху-дроженственных воплясаниях. СомнуЛючию не сберривуд для потопков, а заптрут, вычердакнут из славоуглазателя, Брунтеально заРочестерируют в писке-attrice’скую заключебницу и пустьяд дремовать по Шарлокому саврасову молю. П’lament’ь пеа ней поблеккет – она остарется жентвой недруга, плохораненной подла сердием поэтца иней стнужей дря утВертервшегося норатива.

У осдобания скона поняла внивь плаская и просценрается далиффко. Лючии мснится, энта овласть задерев вьяме примытарит к голь-гофту, пасхольку отрава под её мэлорхкими топками подризана коронко, как стриж козлодата. Она проджойсает плуть, поконь иноходит лущчину вдАлигье от зАантей – впАдину с шарооким непотребвложенным прундом, почтит совершинно друглым, види вени чального корольца финликана. Вагнубине нибело робок, ностре пещут хлюпестки и лиффстья идеаликатных Лансенток, бутафлот кошечных гулеонов, – изрящные подражения в брилевантовом церкале влады. Анаэробко спознается папаЛогосму ух лону к сберегу.