Читаем Иерусалим полностью

Старшина Мертвецки Мертвой Банды в гирлянде выхолощенных разлагающихся зайчиков протянула для изучения Марджори свой белый платок. В его развернутой середине покоилось полдюжины крошечных Бедламских Дженни, самая большая из которых едва ли превышала пять сантиметров в диаметре. Как и говорила Филлис, гиперфрукты были зрелые, каждый фейри-лепесток сформировался до последней миниатюрной детали, несмотря на то, что некоторые насчитывали не больше полудюйма от ножек до бутона. Марджори обнаружила, что понадобились и обостренное зрение мертвецов, и совершенно декоративные очки от Нацздрава, чтобы различить мельчайшие черты, такие как почти микроскопические пупки. И раз каждого экземпляра хватало всего на один-два укуса, было понятно, почему лилипутский сорт остался нетронутым двумя жуликами из будущего. Филлис, Джон и Майкл набили полные карманы плодами размером с монетки, причислив к преимуществам этой разновидности транспортабельность. А еще они росли в изобилии, целым ковром покрывая задние стороны вязов и белых берез, спрятанные от лечебницы и глядящие на опушку ближайшего леса. Поборов недавнее самоналоженное отвращение к грибным созданиям, Марджори согласилась попробовать парочку – а потом и еще парочку.

Они были чрезвычайно хороши. Слаще, чем крупные виды, а аромат более выразительный, более концентрированный. А еще лучше – стоило их проглотить, как немедленный эффект проявлялся ярче. Щекотка тонизирующей эйфории, проникающая в самые фибры существа, которая у Марджори ассоциировалась с полноразмерными Паковыми Шляпками, здесь была заметнее и даже держалась как будто чуть дольше. Наполнив и собственные карманы джемпера до отказа, она ела их на ходу, словно особенно сочные леденцы, закидывая в рот сразу по две, попутно играя в спонтанные догонялки с тремя остальными привидениями. Хихикая и подвизгивая, они носились туда-сюда среди деревьев, обрамляющих несуразные лужайки и сады равно диссонансных заведений.

Марджори первая узнала живую пациентку, которая недалеко вытворяла что-то невразумительное на аккуратно покошенной траве Святого Андрея, хотя заметил ее первым Майкл Уоррен:

– Посмотрите на ту смешную тетю. Она ходит, как дядька из фильмов, и косит глаза, как другой дядька.

Марджори вместе с Джоном и Филл посмотрела, о ком говорил мальчик в пижаме. Пациентка гуляла туда-сюда по участку газона приблизительно размером с театральную сцену то вприпрыжку, то пританцовывая, а то вразвалочку. Ее движения, включавшие время от времени балетные прыжки и вращения, тем не менее до жути напоминали, как и сказал Майкл, походку «маленького бродяжки», прославленную Чарли Чаплином – тем дядькой из фильмов. Чтобы дополнить образ, темноволосая пациентка лечебницы средних лет заняла у ближайшего кустарника длинную тонкую ветку и подоткнула под мышку, словно тросточку Чаплина, и теперь мерила шагами газон, без конца бормоча про себя почти напевную абракадабру и тарабарщину: «Je suis l’artiste, le auteur [82] и живу, вирша покольная слога, я Лиффи-тернии во блеске и плеске Lux, ликую и лечу свечу, пларю-пыву, проступленно резворечиваю проз взрачную речь, олигафранку в моих влажных днях и в важных снах, и ею вам ручьяюсь, реку, скальжу, слов и дыханья не тая, что я без брег и без заводь, ведь – плавно или поз дну – все выйдет на лучистую воду, поменийте мое слово: о моем Старике и Горе, как я его несла – иль он меня не снес? Ах, я витаю в облаках, все вылетело из головы – и даже мой язык, не воробей, – я не поймала…»

Безумный монолог продолжался независимо от верчения тросточкой или чаплиновской походки, поигрывания воображаемыми усами под наморщенным носом или периодических внезапных пируэтов. Хотя Майкл Уоррен угадал причину странной поступи женщины, он ошибался, когда решил, что глаза она сводит к носу в пародии на Бена Терпина – или кого он имел в виду под «другим дядькой». Марджори знала, что так глаза женщины и выглядят на самом деле. Она склонилась всем коротким телом, чтобы тихо заговорить на самое ухо Майкла Уоррена. Она сама не знала, почему старалась не издавать громких звуков, если живой умалишенный все равно их не услышит, но, наверное, подсознательно отреагировала на сильное сходство больной с редкой пугливой птицей. Она зашептала малышу в явно чрезмерной попытке не спугнуть пациентку:

– Ты же помнишь, что ты, хоть и мертвый, иногда все-таки путаешь слова, и они получаются навыворот? А Филлис или еще кто-нибудь говорит тебе тогда, что в рот должна попасть Лючинка?

Мальчик моргнул и кивнул, бросая украдкой взгляды на безумицу, плясавшую то туда, то сюда по травянистым подмосткам театра, который видела только она. Марджори продолжала все тем же бессмысленно-осторожным бормотанием.

– Ну, вот она и блесть та самая Лючия.

Это поразило даже Филлис.

– Че, эт как-там-ее, дочка старого Улисса? Который накатал ту пошлую книжонку? – вожачка призрачной банды озвучила свои вопросы на своеобычном, несдержанном уровне громкости, так что Марджори отказалась от приглушенной интонации во время ответа Филлис.