Читаем Иерусалим полностью

С этими словами Джон и Филлис взяли Майкла под руки и увели малыша в сторону рощи, качая его между собой в немощной гравитации призрачной стежки. Марджори почувствовала разочарование из-за того, что ее походя оставили с ренегатами, но решила, что внешняя обида, скорее всего, была незавуалированным оправданием остаться наедине Джону с Филлис, нежели чем личным афронтом. Кроме того, она всегда лучше ладила с Биллом и Реджи, чем с Филл Пейнтер и большим Джоном. На Филлис находило самодурство, тогда как Джон иногда переигрывал роль военного героя. Билл же, с другой стороны, если перетерпеть скабрезные шутки про сиськи и письки, был удивительно начитанным и знающим мальчиком, а к бедняжке Реджи Марджори уже давно дышала неровно. Реджи в правильном свете казался почти красавцем, хотя она втайне соглашалась с оценкой Филлис его умственных способностей: дубина дубиной.

– И что это было? Вы задумали умыкнуть Паковы Шляпки и поделиться с новыми друзьями-чернорубашечниками?

Реджи принялся было оспаривать свою невиновность, но Билл горько ухмыльнулся.

– Ну, вот терь – да, прямо скажу. Если старая корова бут лупцевать меня по башке за то, что я еще не сделал, то уж я постараюсь это хотя бы заслужить. Не знаю насчет дружбы с нацистами – хотя мне частенько казалось, что в берцах я стану прост рок-н-ролл. Нет, Мардж, эт и правда хрень какая-то, увидеть себя со стороны. Интересно, че эт я отмочил про дьявола за рулем?

Реджи задумался – по крайней мере, настолько, насколько в его случае это было возможно.

– Небось, это какой-то фокус с зеркалом.

Билл насмешливо фыркнул.

– Реджи, друг ты мой хороший, а ты и правда не самый яркий костюмчик на витрине «Бертона», а? Ну че еще за фокус с зеркалом? Они волокли целое знамя Паковых Шляпок, а мы, очевидно, нет. И вообще, как зеркало блестет с нами разговаривать? Оно ток свет отражает, а не голос. Лан, погнали, поднимемся в глазах Филлис, надыбаем для нее побольше фейри-фруктов. Вот пусть тогда выкаблучивается, стерва.

Теперь они уже хохотали над Филлис, пока втроем обходили рокированные и перетасованные здания лечебниц, вглядываясь под желоба сточных труб в поисках скрытных деликатесов. Внезапно в заплаточных небесах из-за ближайшего сарая или флигеля брызнул фонтан почти флуоресцентной кислотно-зеленой краски, из-за чего они вздрогнули, а потом посмеялись от облегчения, когда он улегся и затих.

На отрезке, напоминающем часовню больницы Святого Андрея, они отыскали сочную гроздь зрелых Паковых Шляпок, которую, должно быть, проглядели другие Билл и Реджи, – она росла в тенистом углу под подоконником. Реджи предложил в качестве лукошка собственную шляпу, пока Марджори и Билл принялись собирать обильные гиперовощи, или 4D-грибы, или чем на самом деле были эти необычные плоды. Запустив руку под особенно чудесный полуметровый образчик, Марджори сощипнула его с толстого стебля эфирным ноготком и услышала обрывок пронзительного писка, словно вдали заглох мотор: из тех звуков, которые и не замечаешь, пока они не прекратятся. Она подняла великолепный трофей в обеих пухлых ладошках и изучила его взглядом писателя.

Фигурки фейри, распускающиеся в кружевном узоре, словно колечко бумажных куколок, в этом случае оказались светловолосыми. Золотистый султан общих волос рос из пушистой точки в центре, где браслетным кольцом соединялись крошечные головки, золотистыми были миниатюрные клочки эрзаца лобковых волос, торчащие на пересечении ножек-лепестков. Даже в бесцветном царстве призрачной стежки на крошечных щечках проглядывал алый румянец, а в круге невидящих глаз-маковинок – небесно-голубые блики. Вот только Пакова Шляпка на самом деле не букет из отдельных фей-красавиц, верно? Так только казалось, чтобы привлечь призраков – чтобы те их съели и сплюнули хрустящие голубоглазые семечки. На самом деле Пакова Шляпка была единой формой жизни с собственными непостижимыми целями. Пытаясь отвлечься от смазливых девичьих мордашек, Марджори попыталась разглядеть истинное лицо таинственного организма.

Если не считать отдельные части создания уменьшенными людьми и забыть о машинальной симпатии, которую пробуждало это сходство, метагриб был поистине жутким зрелищем – конфетным осьминогом с отторгающими изгибами, беспорядочными и ненужными. Вокруг противоестественности центрального медового узелка собирались в кольце пятнадцать-двадцать маленьких и нечеловеческих глазок – и многие из них пугали своим вывернутым наизнанку видом, – а снаружи находилась концентрическая пунктирная полоса розовых губок, словно воспаленных ранок. Дальше шла полоска резных псевдогрудей, затем животы с неприличными ямочками гениталий, где росли светлые хохолки, словно пятна пенициллина. Вместе же это был пугающий глазурный пирог, украшенный с тревожной симметрией бредящим шизофреником.