«Открытием радиоактивности мы обязаны госпоже Кюри. Это известно всем», – написал он, исполненный возмущения, сразу как узнал об исключении моей кандидатуры из нобелевского списка.

На следующем заседании шведской Академии имя Мари Кюри просто добавили к именам Пьера Кюри и Анри Беккереля.

Вот и вся история.

* * *

В определенном смысле это событие стало точкой отсчета нашей новой жизни – если за неимением более подходящих слов можно так назвать то, что последовало.

В считаные недели мы с Пьером превратились в главных героев всех газетных передовиц. За последние десятилетия французская пресса успела подогреть общественное мнение сперва скандальными событиями на Панамском канале и террористическими действиями анархистов, а затем делом Дрейфуса. Эта последняя коллизия вызвала у французов гораздо более сильный интерес, чем что-либо иное, и сделала народ, в сущности, вторым судебным трибуналом. Дело еврейского капитана, несправедливо обвиненного в шпионаже, и пронзительная статья Эмиля Золя «Я обвиняю», написанная в его защиту, стали главными темами всех передовиц с 1898 по 1903 год, после чего пришла весть – чтобы развлечь читателей – о неизвестных супругах, которые получили Нобелевскую премию по физике.

Газеты рассказывали сказку о двух страдальцах – муже и жене, долгие годы трудившихся в холодной лаборатории, и осуждали правительство страны за то, что не оценило по достоинству подлинно талантливых ученых. Все это вписывалось в канон жанра: вот она, старая история об одаренном ученом муже, который совершил свои революционные открытия, вдохновленный музой, то есть супругой, верной помощницей, способной раздуть священный огонь его блистательного ума.

О моих польских корнях не было сказано почти ничего. Лишь в одной статье отмечалось, что, хотя я и родилась в Варшаве, именно благодаря учебе во Франции открылся мой научный дар, а значит, меня следует считать француженкой.

Над подобными глупостями мы с Пьером смеялись недолго. Возле нашего дома стали толпиться журналисты, и когда мы выходили, те следовали за нами до самой лаборатории. И порой даже пытались зайти внутрь во время опытов или же часами дежурили в нашем саду.

Мой муж придумал безотказный способ, который ставил журналистов в неудобное положение. Каждый раз, когда журналисты появлялись на пороге, чтобы взять у нас интервью, Пьер впускал их, предлагал сесть и давал пятнадцать минут времени, а сам оставался стоять, постоянно поглядывая на часы.

– А теперь мне пора, нужно проверить, как идет опыт. В науке важна точность, хватит нескольких секунд, чтобы пустить псу под хвост несколько месяцев работы, – оправдывался он.

Потом Пьера наконец приняли в члены Академии наук, и спустя несколько месяцев нам выделили новую лабораторию, гораздо более подходящую для нашей работы. Перед входом был маленький сад с голыми вишнями и кустарниками, которые были подвязаны толстыми веревками и напоминали костлявых существ, готовых сбежать, едва представится случай.

– Мы превратим это место в чудесный уголок, – сказал мне Пьер, демонстрируя свойственный ему оптимизм.

– Я беременна, – ответила я.

Пьер обернулся и посмотрел на меня, и наша безмолвная связь затрепетала в воздухе.

Через год случилось прекрасное – родилась Ева.

<p>19 апреля 1906 года</p>

Пьеру

Хроника твоей смерти оказалась очень точной.

За пару дней до этого мы бродили по лугу неподалеку от дома. Хотелось сделать передышку, отстраниться от уличного гомона и отогнать подальше парижский воздух, насыщенный ожиданиями.

Ирен беззаботно бегала по траве. Ева, только научившаяся ходить, шагала сосредоточенно и еще нетвердо. Это были прекрасные мгновения. Прежде я вечно расстраивалась из-за того, что мои мечты никак не исполняются, а теперь у меня наконец-то было все, чего я так желала.

Помню, я сказала об этом тебе, и сейчас очень рада, что произнесла те слова. В ответ ты сорвал цветы и подарил мне букет.

В то утро ты вышел из дома в спешке, не помню, почему ты так нервничал. Перед выходом ты повздорил с горничной, но это был пустяк, и, конечно, тебя подгоняли назначенные в тот день встречи и важные дела, но в целом утро выдалось самое обычное. Однако была, казалось бы, мелочь, которая не выходила у меня из головы. Ты кашлял. Приступы кашля случались каждую ночь, а иногда и в лаборатории тоже. В то утро я одевала девочек на прогулку, и последние мгновения, которые мы провели с тобой вместе, получились скомканными, я лишь качала головой, погруженная в мирские заботы.

Запустив реакции в лаборатории, ты вышел оттуда около десяти часов утра и направился пешком на улицу Дантон, в отель Научного общества, где планировалось заседание Ассоциации преподавателей факультета естественных наук, который ты возглавлял.

Начался дождь, твои мысли, видимо, были заняты насущными вопросами.

О встрече с тобой мне рассказал Поль Ланжевен спустя несколько дней после твоей смерти.