Взяв хлеб, я отрезала кусок, намазала на него джем и вцепилась в него зубами. Эти простые вещи – выпить чашку чая, съесть кусочек шоколада или проверить, как там растения в саду, – позволяли мне оставаться живой, не давали соскользнуть в пропасть и снова запереться в нашей спальне.

– Сперва я попрошу тебя помочь мне с одним важным делом, – сказала я Броне, глядя ей в глаза.

Сестра мягко улыбнулась мне.

Я поднялась из-за стола и несколько секунд продолжала стоять, пытаясь найти новую точку опоры и поймать равновесие. Потом Броня пошла за мной в спальню.

Одеяла и простыни на кровати были скомканы, солнце било в окно, и комната казалась до странного уютной.

Подойдя к комоду, я наклонилась и открыла нижний ящик. Броня наблюдала за мной. И вдруг вскрикнула, прижав руку ко рту.

Твоя кровь и частицы мозга, которыми, вместе с уличной грязью, была перепачкана одежда, бывшая на тебе в тот проклятый день, вступили в фазу распада.

Броня попросила Эжена разжечь в печи огонь и отвела девочек в детскую.

– Ты должна решиться на это, Мари, – сказала она мне. – Отпусти его, позволь ему уйти… Пьер сам хотел бы этого.

– Незадолго до смерти он признался, что не может представить своей жизни без меня, а я даже не ответила…

– Он и так знал твой ответ, Мари. Знал, что великой Мари Кюри, которой все восхищаются, нужен лишь он один…

Она с силой сжала мне руки и заглянула в глаза.

– Теперь пора снова стать собой. Ведь впереди тебя ждет еще столько свершений.

– Все они ради него. Я продолжу его исследования и сделаю все то, о чем он мечтал.

Броня улыбнулась:

– Вот она, великая Мари Кюри. А теперь нужно сжечь все это, пока девочки не видят.

Она потянулась к ящику комода и хотела взять все то, что я там сберегла, но я ее остановила. И в последний раз прижала к груди твою одежду, твою кровь и твой мозг.

Сидя на полу перед печкой, я положила, открыв заслонку, сперва твою рубашку, следом брюки и пиджак. Развернула платок, в который собрала кусочки твоего серого вещества, и коснулась их губами.

Мать всего сущего обрекла на смерть единственный мозг, способный раскрыть ее законы.

– Прощай, Пьер, – прошептала я. Теплые руки Эжена держали меня за плечи. Эта боль отчасти была и его болью.

<p>Париж, 1906–1907</p>

В лаборатории меня ждал Поль Ланжевен.

Они с Андре Дебьерном были самыми верными соратниками Пьера и все это время продолжали работать, поддерживая начатые нами исследования, но никогда не переступали порог нашего кабинета.

В лучах солнца плыла пыль. Я остановилась в дверях. Потом поспешила открыть окна, нуждаясь в свежем воздухе: без него мне не подойти к рабочему столу Пьера. Все предметы были разложены в строгом порядке – точно так, как он оставил их тем утром, когда вышел из лаборатории.

Я обернулась на шум шагов. На пороге стоял Андре, но на миг мне показалось, что это Пьер. Мой взгляд погас.

– Мари…

Сразу пришла боль, словно стрела, пронзившая сердце, чтобы отнять жизнь.

– Не могу оставаться тут, – сказала я и пошла к выходу. Быстро пройдя через все комнаты, я ступила в сад. Солнце стояло высоко, я сощурила глаза. И, ни разу не обернувшись, вернулась домой.

Я остановилась лишь у калитки, закрыв ее за собой. Положила руку на живот, чтобы выровнять дыхание, однако оно успокоилось не сразу.

Заметив меня, Эжен вышел навстречу.

Некоторое время мы смотрели друг на друга. Я смогла произнести только одну фразу:

– Не могу. Он повсюду…

Отец Пьера обнял меня за плечи и отвел в дом. Усадил на кухне и заварил чаю.

– На днях я встретил своего старого пациента.

Я поняла, что он хочет отвлечь меня от мыслей о муже, и стала слушать: может быть, Эжен прав.

– Я лечил его, когда он был еще юношей, и в самом деле обрадовался, встретив его на улице и узнав, что он до сих пор помнит меня.

– Ты был удивительным врачом, Эжен, – сказала я.

– Он говорит, у него рак…

Я оцепенела.

– И его лечат с помощью твоей радиоактивности.

Я вскочила с места, досадуя, что попалась на удочку.

Эжен остановил меня, взяв за плечо.

– Пьер был особенный, с этим согласятся все, но то, что молодые еще люди обрели надежду излечиться от страшного недуга, – твоя заслуга. Ты была собой еще до встречи с Пьером и оставалась собой, живя рядом с ним. Если уж говорить начистоту, Мари, то я достаточно хорошо знал своего сына, чтобы теперь с уверенностью сказать: он не хотел бы видеть, как ты, безутешная, пьешь тут чай, словно тебе больше нечем заняться.

Слезы выступили у меня на глазах.

– Я не могу вернуться в лабораторию, когда его там нет.

– Не расклеивайся, Мари. Ты первая женщина, получившая Нобелевскую премию. Никто не поверит, что ты не способна вернуться в лабораторию и работать там одна. Вдохни поглубже и продолжи делать то, о чем вы с Пьером мечтали. Он хотел бы, чтобы ты поступила именно так.

Не шелохнувшись, я смотрела в его огромные глаза – такие же, как у его сына, человека, которого я любила. По его шершавой щеке покатились тяжелые слезы. Эжен выплакивал свою глубинную боль.

Его уловка сработала.

«Мне передали твою кафедру в Сорбонне».