Читаем Я – Мари Кюри полностью

– Этому нет доказательств, – возразила я, откинув одеяло.

– Знаю. И спешу уверить вас, что не собираюсь давать наставлений. Ведь вы Мари Кюри, и как раз по этой же причине я не сомневаюсь, что мои слова не останутся без внимания. Я лишь прошу вас быть осмотрительнее.

– Извините, мне пора на поезд.

– Знаю и это. Вы первый ученый, получивший две Нобелевские премии. Так что мне не терпится рассказать всем знакомым, что я имел честь встретиться с вами лично, – сказал доктор. Улыбка озарила его лицо, а потом он быстро встал и пошел к двери.

– Спасибо, доктор Дюбуа, – тихо произнесла я, прежде чем он исчез в коридоре.

– Но за что?

– За то, что вы назвали меня первым ученым, получившим две Нобелевские премии, а не первой женщиной.

Он пожал плечами, словно не понял смысла моих слов или же – что гораздо более значимо – вовсе не считал разницу между «ученым» и «женщиной» столь существенной.

После двух дней пути паровоз, за которым следовала бесконечная вереница вагонов, со свистом остановился у перрона, притащив за собой облако дыма.

«Стокгольм! – объявил начальник поезда. – Просим пассажиров быть внимательными при выходе из вагонов».

Ева спрыгнула на перрон, освещенный бледными лучами солнца. Пассажиры с радостными лицами обнимали встречающих, другие же садились на поезд. От мороза ресницы покрылись инеем, а в носу все заледенело.

Вдалеке я заметила человека, который, сняв шапку, размахивал ею в воздухе. Густав Миттаг-Леффлер, шведский математик, благодаря которому меня удостоили первой Нобелевской премии, член Академии и защитник прав женщин, лично приехал на вокзал, чтобы встретить нас.

– Господин Миттаг-Леффлер, можно задать вам вопрос? – обратилась к нему четырнадцатилетняя Ирен, когда мы устроились в экипаже.

– Разумеется! Задавай, маленькая госпожа Кюри, – ответил Густав со своей неизменной учтивостью.

– Почему не вручают Нобелевскую премию по математике?

Я изумленно посмотрела на дочь и слегка смутилась.

– Потому что тогда премию пришлось бы вручить мне, мадемуазель…

Настала тишина. Густав посмотрел в окно.

Его связь с Софи Гесс[10], в которую был безнадежно влюблен Альфред Нобель, служила самым очевидным объяснением отсутствия премии по математике, что отражено в завещании великого изобретателя динамита.

Когда мы с Ирен остались наедине, я рассказала ей эту историю, чтобы унять любопытство, вспыхнувшее в ней после ответа Густава Миттаг-Леффлера.

– Эта история напоминает твою, мама, – поразмыслив, заметила моя дочь, которая вдруг резко повзрослела.

Мы сидели рядом, я заплетала ей волосы перед церемонией вручения премии и думала о том, сколько же непостижимых вещей, должно быть, пришло ей в голову за эти безумные месяцы. И хотя мы с Броней старались оберегать девочек, как только могли, от потрясений, связанных с публичным скандалом, они все равно, сами того не сознавая, стали жертвами этой абсурдной битвы, осмыслить которую трудно даже мне самой.

– Но ему все-таки не дали Нобелевскую премию. А вот тебе досталась уже вторая. Если бы папа был сейчас с нами, он не уставал бы повторять, что ты – лучшая.

По лицу дочери я уловила, что у нее в душе пронесся вихрь переживаний. Оттого что она здесь, вместе со мной, от воспоминаний об отце и от осознания, что мы наконец покинули поле боя.

Я закрыла глаза, выжидая, пока буря в душе уляжется. По большому счету, мне нечего было сказать, ведь я знала, что бессмысленно сводить чувства – слишком многослойные, сложные и необъятные – к черно-белой гамме.

– Ну вот мы и на месте, мадам Кюри.

Передо мной распахнулись широкие двери в великолепный зал, где произойдет вручение премии.

Мы с Ирен поднялись на сцену. Броня и Ева решили остаться внизу – они сели в первых рядах партера, на местах для родственников гостей.

То, что я увидела, не отличалось от огромной университетской аудитории, где не оставалось свободных мест, – наверное, поэтому я совсем не чувствовала страха.

Я вышла вперед, зная, что за мной следует дочь – мне хотелось, чтобы она была рядом, – но, опомнившись, я поняла, что не успела сказать ей кое-что важное, и обернулась.

– Ирен, не забудь, что лучше обойтись без слишком общих слов. Таких, как, например, «любовь». Произнеси ты их хоть тысячекратно, они все равно каждый раз будут принимать иное значение и подводить тебя. То же самое касается слова «ненависть».

Ирен кивнула и посмотрела на зрителей.

– Мама, пора…

Я подошла к кафедре, положила на нее листки с речью и подняла глаза.

С той минуты, как я вошла, в зале что-то изменилось.

Тихо, почти бесшумно, все встали.

– Браво!

Этот возглас пронзил тишину и настиг меня.

– Браво!

И повторился снова, и еще раз, и еще, и наконец взорвался звучными аплодисментами, похожими на стремительный водный поток, который сбивает тебя с ног.

Ирен сильно сжала мою руку.

– По-моему, мам, сейчас звучит слово «надежда». Ты – Мари Кюри, и теперь это знают все.

История, какой бы она ни была, никогда не знает, чем она же сама закончится.