Читаем Гуляш из турула полностью

В этой формуле содержится явный парадокс, ведь родина — это такое место, где человек родился, а не такое, которое нужно завоевывать. Воины Арпада, которые прибыли сюда, как солдаты Кортеса и Писарро, были конкистадорами, покоряющими новый мир со всеми его вожделенными сокровищами. Тысячелетний юбилей венгерской истории, благодаря которому Будапешт сегодня красив и грустен одновременно, был не годовщиной крещения, как в Польше, но годовщиной вступления четырехсот тысяч венгров на землю, где они живут до сих пор, и ясно, что им ее уже никогда не покинуть, не обрести никакой другой отчизны. Крещение — событие второстепенное, вроде как каприз святого Иштвана, который короновался в 1000 году, а потом укреплял венгерское могущество и собственную святость в основном с помощью насилия, как часто случалось с заслуженными христианскими вождями.

В «Фести кёркеп»[126], огромном шатре, расписанном Арпадом Фести[127], можно увидеть, как все это происходило. Фести работал над панорамой в течение двух лет и в 1894 году, за два года до празднования венгерского миллениума, показал ее в Будапеште. Эта панорама имеет пятнадцать метров в высоту и сто двадцать в длину.

В центре картины вождь Арпад, тезка живописца, стоит на холме в окружении своих полководцев. Говорят, Фести в образе великого вождя венгров изобразил самого себя. Это известнейший фрагмент панорамы, многократно воспроизведенный в рекламных брошюрах, путеводителях, учебниках; сцена возвышенная и патетическая: Арпад на белом коне, в пышных доспехах — наряд его сотворен, видимо, диктатором тогдашней моды, Армани или Лагерфельдом раннего Средневековья; рядом с ним его воеводы, которые выглядят настоящими средневековыми celebrities. Этакие средневековые метросексуалы. Благородные красавцы устремили задумчивые взоры куда-то вдаль, вольготно рассевшись на огромных конях, хотя, казалось бы, лошади у азиатских захватчиков должны быть несколько поменьше. Белый конь Арпада игриво поднимает правое копыто, кокетничает. В этой части картины не видно другого белого коня, которого в нескольких метрах отсюда ведут на заклание, чтобы принести в жертву. Не видно и шамана, совершающего свои языческие камлания, не видно покоренных и плененных славян, ожидающих своего печального конца, не видно доблестных мадьяр, выволакивающих из шалашей нагих женщин, чтобы насиловать их и превращать в своих невольниц.

Арпад на холме не смотрит в будущее и не размышляет о венгерской судьбе — он просто с удовольствием наблюдает резню, которую устроили его воины. Делает то, что умеет лучше всего остального, — повелевает, захватывает, убивает. Он мастер своего дела. Ведь не думает же он, в самом деле, о том, что заложит здесь венгерское государство. Эта низина, на которую он только что въехал, — только остановка на его разбойничьем пути. Не исключено, что ему тут даже нравится, но он — номад, как и все его семь объединенных племен. Он должен мчаться вперед, завоевывать и побеждать.