Читаем Голые среди волков полностью

Войдя в свой кабинет, Райнебот схватил было телефонную трубку, но тут же положил ее на рычаг. «Не стоит руки марать! – подумал он. – Пусть Клуттиг с начальником сами расхлебывают». Ситуация создалась неприятная, и Райнебот счел более разумным держаться в стороне. Исчезновение сорока шести было равносильно объявлению войны и казалось Райнеботу столь непостижимым, что он только покачал головой. Положение начинало осложняться. После совещания у начальника лагеря, которое многое раскрыло Райнеботу, он стал осторожнее. Сегодняшнее происшествие показало, что в лагере действуют тайные силы, которые он, тщеславный и самовлюбленный юнец, никогда не принимал всерьез. Привыкший видеть в заключенных лишь безвольное стадо, он теперь смутно почувствовал, что совсем не так просто начать палить по этой массе из пулеметов. А кроме того… Райнебот медленно прошелся по кабинету, в раздумье остановился перед картой. Цветные головки булавок с каждым днем перескакивали все ближе к лагерю. Юнец озабоченно поджал губы. Песенка спета, Адольф!.. на письменном столе стоял портрет в серебряной рамке. Сжав губы в самодовольной усмешке, молодой комендант рассматривал изображенного на портрете идола с усиками и с зачесанной на лоб прядью волос. Райнебот щелкнул пальцем по носу человека на портрете.

– Так-то, Адольф! – процедил он цинично и в этот миг почувствовал себя стократ умнее фюрера.

Вайзанг доложил начальнику лагеря об исчезновении сорока шести заключенных. Швааль взволновался. Подбоченившись, он простонал:

– Ну конечно! От этого Клуттига только беспорядок в лагере!

Шваалю некогда было заниматься длительными поисками: на веймарском вокзале уже стоял товарный поезд в ожидании первого этапа.

После вспышки раздражения Швааль стал удивительно молчалив. Задумчиво он стал расхаживать по кабинету. Потом остановился перед Вайзангом, который, развалясь в кресле, озабоченно следил за хозяином.

– После нас наступит большевизм? – неожиданно спросил Швааль.

Вайзанг заморгал и проглотил слюну, словно услышал экзаменационный вопрос.

– Ясно. А что же еще?

Швааль был явно огорчен. Он снова прошелся по кабинету, а затем, устремив указательный палец на растерявшегося Вайзанга, произнес:

– Одно известно твердо! На конференции министров иностранных дел союзников в Москве в сорок третьем году было решено предать суду военных преступников. – Швааль многозначительно постучал себя пальцем по груди.

– Вот так штука! – выпалил изумленный Вайзанг.

– Да, мой милый. Все не так просто, как хотелось бы Клуттигу. – Швааль горестно вздохнул. – Стрелять легче всего… Может быть, мне повезет, и я проскочу. Может быть, отращу бороду и устроюсь дровосеком где-нибудь в Баварии.

– Это хорошо! – подобострастно воскликнул Вайзанг.

– Но если меня схватят… Если они меня схватят… я навсегда для них останусь начальником концентрационного лагеря. А если они найдут здесь горы трупов… –    Швааль повертел пальцами. – Нет, мой милый, нет!..

Вайзанг попытался проследить за ходом мрачных мыслей Швааля, но это ему не удалось.

– Ты же умный. Что же надо делать?

Щвааль махнул рукой.

– Убрать тех сорок шесть! Этим мы отрубим голову Сопротивлению. А остальных отправить. Сколько их сдохнет по дороге, мне все равно. Что такое алиби, я по прежней службе знаю отлично. Во всяком случае, здесь, в лагере, не должно быть трупов.

– Я тоже так полагаю!

Задумавшись, Швааль потрогал нижнюю губу.

– Мы должны опередить Клуттига, чтобы он чего-нибудь не натворил. Иди сейчас же к воротам, вызови Кремера и внутрилагерную охрану, и пусть ищут тех сорок шесть.

– Ты думаешь, лагерная охрана окажет нам любезность и найдет хоть одного из…

– Это мне безразлично! – с яростью крикнул Швааль. – Тебе дан приказ! Я не допущу, чтобы Клуттиг перевернул вверх дном весь лагерь.

Вайзанг испуганно вскочил.

– Ну, ну, ну, не волнуйся!..

После поверки старосты пришли к Кремеру и сгрудились вокруг него в тесном помещении. Их лица были напряжены, и глаза от пережитого волнения лихорадочно блестели.

– Что теперь будет, что нам делать?

Нервное возбуждение передавалось от одного к другому.

– Товарищи, – воскликнул Бохов, – не давайте себя сбить с толку. Сейчас важно сохранить ясную голову. Нас хотят эвакуировать. А сорок шесть человек Клуттиг решил прикончить. Он ошибается, если думает, что этим подорвет наше сопротивление.

Бохов говорил громко, перекрывая шум, и сам удивлялся, что после стольких лет снова слышит свой голос, не шепчущий и затаенный, а полнозвучный, сильный, словно только что вновь обрел его. Ощущение жизни, все эти годы чуть тлевшее, как прикрученный фитиль, внезапно вспыхнуло и озарило его душу с такой ясностью, что ему захотелось обнять всех. Соратники! Товарищи! Братья! Друзья! Люди!

Вероятно, то же испытывал Кремер, ибо он тотчас перехватил у него невысказанные слова.