Читаем Голые среди волков полностью

Немец, блоковый писарь, и два поляка – дневальные из Малого лагеря ждали Прёлля. На пустыре, в стороне от бараков, Прёлль обнаружил под слоем мусора канализационный люк. Поблизости валялся рваный, загаженный тюфяк, когда-то выброшенный из «конюшен». Прёлль сразу же оценил убежище. Писарь не хотел и слышать об этом, но Прёлль пожелал спрятаться именно здесь, и теперь три помощника ждали его в темноте. Они уже подняли крышку люка, и, когда Прёлль явился, его «исчезновение» было делом нескольких минут. Люк, в который спустился Прёлль, представлял собой колодец глубиной в полтора метра над трубопроводом для стока нечистот. Этот трубопровод шел от лагерных уборных к очистительному бассейну. Прёлль мог стоять на краях сточного желоба, только раздвинув ноги. Голову пришлось нагнуть, – иначе не села бы на место крышка. Поляки нагребли поверх крышки щебня и положили тюфяк, после чего удалились в бараки. Прёлль остался один. С чувством полнейшей безопасности он старался найти наиболее удобное положение. В обоих карманах пальто было припасено по краюхе хлеба.

Под ногами хлюпала мутная сточная вода, и, если бы не вонь, ее звук был бы даже приятен, словно журчанье веселого ручейка. С юмором висельника Прёлль похвалил свое малоуютное убежище: «По крайней мере, в уборную бегать не надо!» – сказал он себе и подумал, что вылезти отсюда придется, наверное, нескоро.

Кремер помог спрятать еще несколько человек. По его предложению Богорский поручил банной команде подготовить тайник в угольном подвале. В куче угля выбрали лопатами яму и поместили туда наскоро сколоченную из планок клетку. Старую гончарную трубу использовали в качестве «дыхательной трубки», тщательно замаскировав ее. В клетку заполз один из «смертников». Тайник тут же засыпали углем. В картофельном погребе при кухне дело обстояло проще. Здесь под картофельную гору просто задвинули большой ящик. В погребе была вентиляция, так что воздуха для дыхания хватало.

Когда Кремер шел по лагерю, давая ночной свисток, операция уже везде была закончена. Все сорок шесть исчезли. Измученный, добрался Кремер до третьего блока, где спали «прикомандированные» и где была его, Кремера, постель. Помещавшиеся здесь заключенные еще не улеглись. Взволнованные, они обступили Кремера, который тяжело опустился на скамью.

– Сошло благополучно? – спросил Вундерлих.

Кремер, расшнуровывая башмаки, угрюмо молчал. Но заключенные знали старосту слишком хорошо, – молчание его объяснялось лишь огромной усталостью. Через некоторое время Кремер сказал:

– Если мы благополучно переживем завтрашний день…

Конец фразы потонул в тяжком вздохе. Кремер сунул башмаки под скамью. К нему подошел Вундерлих.

– Не знаю, верно ли это, Вальтер, но говорят, что завтра начнется эвакуация.

Кремер вопросительно посмотрел на Вундерлиха, тот неопределенно пожал плечами. Никто из заключенных, стоявших вокруг, не произнес ни слова. То, что они чувствовали, выразилось в их молчании. Да и откуда им было взять слова, чтобы говорить о непостижимом? Не мысль об эвакуации заставила людей умолкнуть, а тот почти не умещавшийся в сознании факт, что решающие события придвинулись к ним вплотную. Сколько тысяч дней и ночей должны были кануть в пустоту лагерного прозябания ради того, чтобы одна-единственная ночь внезапно преградила этот поток, уходивший в ничто. У людей не хватало воображения, чтобы представить себе эту перемену, а потому не хватало и слов в их языке. Даже Кремер не находил слова, достаточно всеобъемлющего, чтобы выразить то, что они чувствовали в эти минуты.

– Когда-нибудь должно же было это прийти, – только и сказал он, снимая куртку. И, не зная, что добавить, промолвил: – Давайте-ка спать, это лучше всего…

Долго еще в эту ночь беспокойно ворочался Бохов. Свершилось! Внизу, под полом, находился Рунки, а во многих тайниках лагеря – остальные. Свершилось то, чего нельзя было отменить или повернуть вспять. Его, Бохова, устами высказано решение восстать, и решение это не отменишь, каковы бы ни были последствия!.. Он закрыл глаза, но сон не шел. Бохов погрузился в раздумье. «Мне страшно? Я дрожу? В чем дело? Разве не соединились воедино руки товарищей? Разве моя воля не стала волей всех? Всех! Всех пятидесяти тысяч человек, а не только нескольких членов ИЛКа! Но хватит ли их немногих рук, чтобы распределить бремя ответственности между всеми? А может быть, тысячи пальцев будут указывать на меня: ты несешь это бремя! Ты один! Из твоих уст раздалось это слово. Ты виноват!..» Мысли Бохова смешались, но он привел их в порядок. Он высказал лишь то, что для всех… для всех было неизбежной необходимостью, успокаивал себя Бохов, тщетно пытаясь заснуть. А ночь не хотела уходить. Она навалилась ему на грудь, черная и немая.