Читаем Голова лошади полностью

В какой-то момент он даже надеялся, что сейчас появятся Лу и Фрэдди со своими револьверами наготове и с наручниками и заберут его от этой опасной, полной ненависти каннибалки, которая вполне может его погубить. Но уже в следующую секунду он искренне желал, чтобы они никогда его не нашли, чтобы он мог овладеть этой прекрасной, страстной и возбуждающей женщиной, неоднократно опустошить ее, ненавидеть и любить ее, обладать ею, полностью с ней слиться, стать с ней одним целым, стать неразличимой путаницей губ, рук и ног, основать здесь, на ее постели, движение за гражданские права без помощи какого-нибудь Мартина Лютера Кинга, смыть ненависть и оставить одну любовь, и все же знать, что это невозможно, потому что слишком много всего здесь было замешано на взаимной ненависти.

Непредсказуемая Мелани взяла его руку в свои мягкие, нежные и жаркие ладони, поднесла ее к своим губам и стала слегка покусывать кончики его пальцев, в то время как он исподволь поглядывал на часы. На помощь, приятели, где вы, Лу и Фрэдди, ну, почему полицейских никогда нет рядом, когда в них так остро нуждаются!

Вдруг он заметил в кресле рядом с магнитофоном очень толстую негритянку, шаркающую по полу в такт музыке скрещенными толстыми ногами в тапочках. Ей было лет пятьдесят, может, пятьдесят пять, одета она была в черное му-му[5], полное горло облегала нитка жемчуга, круглая голова покрыта жесткими короткими кудряшками, типично африканской прической.

Она отбивала ритм, как будто в исступлении втаптывала в землю белого миссионера, на глянцевито-черном лице сверкали ослепительно белые зубы, черные, как маслины, глаза зорко наблюдали за тающей кучкой гостей. Наконец (было уже без четверти два) в комнате остались только Мелани, очень черная и потому зловещая женщина в му-му и он сам, Эндрю Малони.

Он уже понял, что этой ночью Лу и Фрэдди не доберутся до него, поэтому начал смиряться с возбуждающей и пугающей перспективой заняться любовью с Мелани. Однако состояние легкой неопределенности все же нравилось ему, он считал, что взамен Лу и Фрэдди, новым фактором этой неопределенности является эта женщина в му-му. Уж не собирается ли она остаться здесь на ночь? Как бы поделикатнее это выяснить?

Мелани избавила его от затруднений, сказав:

— Не думаю, чтобы вы встречались с моей мамой.

— Вряд ли, — сказал Малони. — Очень приятно с вами познакомиться.

— Белый мужчина — это осел на двух ногах, — сказала мать Мелани, по-видимому, не имея в виду конкретно Малони.

— Не обращайте на нее внимания, — сказала Мелани. — Вы не поможете мне вынести мусор?

— Белый мужчина только на то и годится, чтобы выносить мусор, — сказала мать Мелани.

— Не слушайте ее, — сказала Мелани. — Мусоросжигательная печь у нас в коридоре.

— Белый мужчина очень подходит для мусоросжигательной печки, — сказала мать Мелани, и по спине Малони пробежала дрожь.

Они забрали из кухни мешки с мусором и понесли их к выходу. У двери Мелани сказала:

— Мам, почему бы тебе не пойти спать?

И та коротко ответила:

— Я не хочу спать.

— Хорошо, — вздохнув, сказала Мелани и открыла дверь.

Она провела Малони по пустому коридору к маленькому закутку с печью. Он открыл дверцу топки, и она столкнула мешки с мусором по наклонному желобу. Внизу, где-то в недрах здания, ощущалось, только что не гудело и не пахло, пламя, трепещущее в невидимой скважине сжигания различных отходов города. Он отпустил ручку, и дверца со стуком упала на место. Здание подрагивало от жадного всепожирающего пламени, от глухого непрерывного рокота, от которого вибрировал пол под ногами и содрогалось все тело.

— Поцелуй меня, — сказала Мелани.

Это часть той жизни, на которую я отважился год назад, подумал Малони, обнимая девушку, именно поэтому я стал игроком, рад ту вот этого момента в этой комнатушке, чтобы держать в объятиях эту девушку, здесь и сейчас, ведь я писал сонеты о таких девушках. Я стал игроком, чтобы заниматься с женщинами любовью на пыльном полу книгохранилища среди стеллажей Публичной библиотеки, чтобы любить женщин в закутке для сжигания мусора, не важно, черных или белых, желтых или красных, для этого я стал игроком, думал он, опуская ее на пол и задирая ее шелковое платье, обнажая ее коричневые бедра и проникая рукой в густую курчавую поросль, сразу обнаружив розовое влажное чудо, готовое принять его.

— Я тебя ненавижу, — сказала она.

— Да, — сказал он. — Люби же меня!

И она обхватила его своими длинными ногами.

— Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя!