А в следующую секунду поднялся со своего места господин, который все это время был занят едой или курил через два столика от Фредерика, и, оттеснив директора, представился редактором австрийского радиовещания: он, дескать, так и думал, что застанет Фредерика в Зальцбурге, хотел даже зайти к нему в гостиницу, чтобы договориться об интервью, сейчас для этого самое время. Как раз пора показать, какой человек Фредерик. Какое бремя он так героически несет. Как это подействовало на него, сообщая его игре новую глубину.

Фредерик понятия не имел, прибавилось в его игре глубины или нет. Ему, скорее, казалось, что последние концерты он отыграл по обязанности и был несобранным. Хорошо, что у него достаточно вещей в репертуаре и от него не потребовали ничего новенького. Но чтобы глубина? Скажут ли они то же самое о его Моцарте?

– Нам надо поговорить и о том, почему вы наконец взялись за Моцарта, – продолжал редактор. – Не потому ли, что Моцарт, как говорят, так близок восприятию маленьких детей?

Фредерик растерянно кивал, благодарил, договаривался о датах, со всех сторон получал похлопывания по плечу.

Когда они с Петером остались наконец вдвоем, Петер ему сказал:

– Что бы ни случилось, ни в коем случае не разводись.

Ну уж нет! Он и не подумает разводиться. Да и с какой бы стати? Ему, напротив, нужно прямо благодарить Карлу за то, что она в «Поворотном круге» прославилась как главная сумасшедшая текущего десятилетия.

7

Признаться, вот уже неделя, как он то и дело посматривает на свой мобильник, проверяя, не пропустил ли звонок Фионы. Он решил считать добрым знаком, что она не дает о себе знать. Даже если она не звонит, потому что обиделась на него за то, что он не захотел принимать ее фантазии всерьез, Бена это тоже устраивало. Но временами Бена охватывала тревога за нее.

Его шоферская служба протекала монотонно. Каждый день один и тот же рутинный распорядок. Подъем в половине седьмого, задолго до того, как встанут родители. К семи пятнадцати он успевал принять душ, позавтракать и облачиться в непременный черный костюм с белой рубашкой и неярким галстуком. Чандлер-Литтон придавал большое значение приличному внешнему виду, и потому Бен каждое утро начищал элегантные черные ботинки. Седрик выделил ему деньги на приобретение нового гардероба: пять костюмов, десять рубашек, десять галстуков, три пары обуви, три подходящих ремня, два макинтоша. Он оплатил даже заколки для галстука, запонки и носки. Новый бумажник. И так далее. Никогда в жизни у Бена еще не было такой дорогой одежды. И по правде сказать, он никогда в жизни не стал бы покупать этих вещей, даже будь у него на это деньги.

В четверть восьмого он ехал на стоянку лимузина «мерседес», в гараж, предоставленный в пользование руководящего состава «ИмВака». Там он осматривал основные узлы механизма, невзирая на то что в этом не было никакой необходимости, проверял, не ковырялся ли кто-то в машине, и еще до восьми отправлялся на ней в Дарем к дому Чандлер-Литтона. Там он ждал, а ровно в половине девятого тот бодро выскакивал из двери. Забросив на заднее сиденье портфель, Чандлер усаживался сам, а Бен снова залезал на водительское сиденье, чтобы везти его в фирму. Бена никогда не приглашали зайти в дом.