Перескочив через бортик, она прыгнула в фонтан, согнулась, подхватила его на руки и перевалила наружу, на выложенную кирпичом кромку. Вода стекала с его одежды и лилась обратно в чашу фонтана. Джинн был очень холодным, бледным, как пепел, и показался ей ужасно легким, как будто его плоть успела раствориться в воде. Ей очень хотелось вытереть его чем-нибудь, но ничего не было под рукой, кроме ее собственной одежды, тоже насквозь мокрой.

— Ахмад! Очнись!

Оказавшийся рядом человек схватил ее за руку.

— Оставьте меня! — крикнула она и оттолкнула его.

— Я пытаюсь помочь! — крикнул он в ответ по-арабски.

Голова у Салеха гудела.

Он весь дрожал и непрерывно упрекал себя в том, что заранее не догадался о планах Джинна. Надеялся просто отговорить его от чего-то задуманного? И ради бога, с какой стати он сейчас помогает этой странной женщине спасать Джинна, вместо того чтобы просто отвернуться и пойти домой?

Удивительно, но женщина, кажется, понимала арабский. Она чуть отодвинулась в сторону и теперь с нескрываемым ужасом наблюдала, как, обхватив подбородок Джинна, Салех крутит его голову в разные стороны. Интересно, кто она такая и как догадалась, где искать их? «Оставь их, — шептал голос у него в голове, пока Салех рассматривал неестественно бледное лицо и пытался нащупать хоть чуточку тепла в груди. — Уходи отсюда и дай этому источнику беспокойства спокойно умереть».

— Кто вы? — вдруг спросила женщина.

— Доктор Махмуд Салех, — пробормотал он и приподнял веко Джинна.

Вот она! Искра. Одинокая и дрожащая, но очевидная.

— Он еще жив, — сказал он женщине, и она радостно вскрикнула. — Подождите радоваться, — предостерег Салех. — Жив, но едва.

— Его надо согреть, — сказала женщина. — Нужен огонь.

Она лихорадочно озиралась, словно надеялась найти неподалеку костер.

Тепло, огонь. Эти слова всколыхнули что-то в его памяти. Покрытый инеем сад, огромный особняк с несколькими фронтонами и над ним — четыре трубы, выплевывающие в зимнее небо серый дым.

«Я был бы признателен, если бы ты зашел к Софии Уинстон и передал ей мои искренние извинения».

— Я знаю одно место, — сказал он, — но его придется туда нести.

Не отвечая, женщина нагнулась и подхватила Джинна на руки так легко, словно тот весил не больше связки колосьев, — именно в этот момент доктор Махмуд Салех начал подозревать, что теперь ему придется иметь дело не с одним источником беспокойства, а уже с двумя.

— Доктор Салех, вы умеете быстро бегать?

27

На самой границе Чайнатауна, в камере Пятого полицейского участка, скорчившись на грязном полу, без движения лежал пожилой человек.

Дежурный полицейский, делая обход, с подозрением поглядывал на старика через решетку. Того принесли несколько часов назад; он был без сознания и с тех пор ни разу не шелохнулся. Все его лицо было усыпано крошечными осколками стекла, борода и макушка испачканы кровью. «Чертов анархист», — пояснил притащивший его лейтенант и ударил ботинком в ребра. Но старик не был похож на анархиста. Он был похож на чьего-то дедушку.

За эти часы к нему в камеру подсаживали самых разных людей. Некоторые из них проявляли интерес к его карманам, но не обнаружили в них ничего достойного внимания. Сейчас он оставался в камере один — последнее напоминание о том, что дежурство еще не завершено.

Позвенев ключами, полицейский отпер дверь камеры и отворил ее, налегая, чтобы петли погромче заскрипели. Старик по-прежнему не шевелился, но даже в тусклом свете единственной лампочки полицейский заметил, что у того под прикрытыми веками двигаются глазные яблоки и дрожит стиснутая челюсть. Пальцы неизвестного сжимались и разжимались в ритмических спазмах. Может, у него удар? Полицейский снял с ремня дубинку, наклонился и ткнул старика в плечо.

Внезапно вскинувшаяся рука обхватила его запястье.

Человеческий мозг не приспособлен для того, чтобы вмещать воспоминания за добрую тысячу лет.

Старик, знающий себя как Иегуду Шальмана, в тот самый миг, когда он прикоснулся к Джинну, будто лопнул по швам. Он превратился в миниатюрное Вавилонское столпотворение, и его мозг грозил разорваться под напором тысячелетнего запаса мыслей на самых разных языках. Перед глазами мелькали лица: сотни богов, мужских и женских, лесных духов и животных, их черты сливались и путались. Он видел и драгоценные иконы в золотых окладах, и грубо вырезанных из дерева идолов с именами, подписанными чернилами, кровью, выложенными камнями или цветным песком. Он опускал глаза и видел себя в бархатных одеждах, с серебряной кадильницей в руках, а потом вдруг оказывался нагим и его пальцы сжимали только обглоданные куриные кости.

Жизнь Иегуды Шальмана у него на глазах разваливалась на куски и путалась. То его товарищи по йешиве приходили в класс, наряженные в шелка и мягкие шлепанцы, а чернила смешивали в мисочках из нефрита. Тюремщик в монашеском балахоне стоял над ним с зажатым в руке кнутом. Дочь пекаря вдруг становилась черноглазой и чернокожей, а ее крики напоминали рокот океана.