Я не стал тянуть время, я был уверен на 110%, что не опознался, зачем мне его отговорки, я уже всё решил, нельзя давать волку шанс оценить обстановку и броситься на меня или наутёк. Опасная бритва уже была раскрыта и лежала в кармане, во втором кармане лежал нож.

Первый удар был ножом в живот, удар был такой силы, будто я её копил все тридцать лет, нож вошёл по рукоятку, когда он обмяк и упал на колени, я обошёл сзади и познакомил его горло со своей бритвой. Когда Миша «Лютарь» он же «Серго», он же Сергеенко издавал последние в своей жизни булькающие звуки, я прошептал ему на ухо: –

- «Красноармейцы из Ярцевского лагеря передают тебе привет».

Я ушёл, «орудия труда» утопил в проруби реки Вопь этой же ночью, только тогда для меня закончилась моя Великая Отечественная.

Ни разу я не сожалел о содеянном, не жалею и сейчас. Тысячу раз бы сделал тоже самое, в то время и в том месте, жалею, только о том, что не сделал этого раньше, тогда, когда мы ещё все вместе бродили в окружении.

Ты журналист, напиши, пусть знают, как оно было, только об одном прошу, измени имена и фамилии, мало ли, что. Не подводи старика под статью, в новой России, такие как «Лютарь» вполне могут стать героями и мучениками, а таких как я, в мгновение ока превратят в сумасшедшую убийцу».

— Клим Яковлевич, не переживайте всё сделаю, не подкопаются.

На том мы и расстались, на прощание пожав друг другу руки. Через 4 месяца Клима Соболева не стало. Статью в газете так и не опубликовали, сказали, что «не формат».

С огромным трудом, через знакомого, удалось пристроить статью в газету поменьше, местную Подмосковную, она вышла с опозданием почти на год и вместо большого разворота превратилась в короткую заметку, которую их главный редактор так извратил, что по смыслу получилось почти так как говорил Клим Яковлевич. «Лютарь» вышел чуть ли не патриотом и антикоммунистом, а Клим чуть ли не недобитым ветераном с замашками особиста.

— Ну как, Олег, пришло время, чтобы об этой истории узнали люди, пришло время для того, чтобы рассказать её правдиво? Клима Яковлевича Соболева уже давно нет, но мы то с тобой есть? Возьмёшься?

— Без вариантов. Возьмусь. Есть ещё что-нибудь в твоём «архиве», Илья?

— Конечно, Олег, сейчас принесу.

Глава 26

Наступила глубокая ночь, а спать нам не хотелось. Илья бы человек интересный, знающий и душевный. Пока он перебирал письма фронтовиков и наброски своих, так и не выпущенных статей, то темы для разговора возникали сами собой.

Обсуждали солдат, ход войны, наступательные и оборонительные операции, достоинства и недостатки различной военной техники. Даже целый час спорили о роли штурмовика «ИЛ-2» в советской военной авиации и войне в небе. Сошлись на том, что как бы «ИЛ» не критиковали, он был эффективен до самого конца войны, а лётчики, сидевшие за его штурвалом, вошли в историю. Пусть критиканы и «люфтваффефилы» скажут про неэффективность самолёта советскому бойцу, который обессиленный многочасовым боем видел, как снова на его окоп ползут танки Вермахта, а на позициях уже нечем и некому их отбивать… Не надеясь остаться в живых, он вдруг слышал далекий гул, а немцы с воплями разбегались, стараясь найти ближайшую канаву или вжаться в землю. В этот миг советский боец чувствовал, что шанс у него появился, ведь над полем боя появились «Горбатые» и встали в круг…

Постепенно перешли на другие темы, которые возникали хаотично, без всякой логики, просто вытекали из предыдущей. Как историк Ленинградской области, Илья поднял вопрос об освобождении города Тихвин и показал мне письма, которые ему писал фронтовик Аркадий Никоноров, ветеран 65-ой стрелковой дивизии, что вела бои за Тихвин зимой сорок первого.