Читаем Герои умирают полностью

Я с легкостью читаю по его лицу: он не хочет ничего предпринимать без одобрения посла и предпочтет, чтобы меня хватил удар и я умер прежде, чем ему придется отвечать. Однако я сказал заветную фразу, а закон ему известен. У него нет выбора.

— Добро пожаловать, Кейн из Гартан-холда, — кисло отвечает он. — Руки твоих Братьев обнимают тебя, и нет больше нужды бояться власть имущих мирян. Ты нашел безопасное убежище.

— Больно. Кто может зашить эту проклятую ногу?

— Бой или несчастный случай?

— Бой. Слушай, — осеняет меня, — значит ли это, что у вас здесь есть криллианец?

Он кивает, еще сильнее поджав губы.

— В течение трех дней он исполняет свои обязанности, возложенные на него епитимьей. Третья келья. Жди его в размышлении.

— Как скажешь.

Я хромаю через всю лечебницу на глазах у больных и раненых людей, сидящих на деревянных скамьях в ожидании своей очереди. Их негодование причиняет мне такую же боль, как, скажем, частые капли летнего дождя.

Я останавливаюсь возле подсвечника, стоящего в конце коридора, выбираю свечу побольше и вставляю ее в бронзовый подсвечник с овальным стеклышком от ветра. Зажигаю свечу от ближайшей лампы и иду в темный коридор.

В залах и кельях монастырей всего мира нет ламп — в некоторых отсутствуют даже окна. Монах должен нести с собой собственную свечу — видите ли, это противостояние попыткам мира вернуть тьму. Всюду у них символы, бесконечные символы, напоминающие о нашей священной миссии.

Дерьмо.

Наверное, есть еще идеалисты и простаки, которые верят в то, что Монастыри преданы будущему человечества. Остальные понимают, что настоящей задачей этого института является накопление и обладание властью и силой — как политической, так и любой другой.

«Любой другой силой» много лет был я. А ведь я не единственный и даже не самый лучший или самый удачливый — всего лишь самый известный.

Третья келья представляет собой прямоугольную камеру два на три метра и около двух с половиной метров в высоту. Я закрываю за собой дверь, прислоняюсь к стене и медленно ползу вниз, на прохладные плиты известняка, стараясь, чтобы нога не подломилась подо мной. Свечу ставлю прямо на пол рядом с собой и долго смотрю на красивый резной рельеф на дальней стене.

В слегка колеблющемся пламени свечи возникают вырезанные в известняке глаза Джанто, нашего Создателя, скорбно глядящие на меня. В сложенных руках Джанто держит мир, словно тонкостенное драконье яйцо или нечто драгоценное и очень хрупкое.

— Ты меня чуть не захомутал, сукин сын, — тихо говорю я. — Я помню, что значит верить.

В углу кельи стоит небольшая бронзовая фигурка человека с натренированными мускулами, рассыпанными по плечам волосами и пронзительным взглядом; у его ног стоят жертвенные блюда и свечные огарки. Опять святилище Ма'элКота, совсем как у Кайрендал, только этим иногда пользуются.

Вся эта келейная обстановка начинает действовать мне на нервы.

Служитель Крила не заставляет себя долго ждать. Наверное, у него сегодня немного работы — криллианцы лечат только боевые раны. Он протискивается в дверь, бряцая доспехами — спит он в них, что ли? — а до блеска отполированный нагрудник отражает огонь свечи, как если бы он был хромовым. Мы обмениваемся несколькими словами, относящимися в основном к ране. Рассказывая криллианцу о том, что рана досталась мне от клыков огра, я вижу в глазах монаха искры. Впрочем, они исчезают, когда я говорю, что огр остался жив.

Монах выпрямляется и расставляет руки для молитвы. Криллианцы в последний раз становятся на колени, когда получают рыцарство. В маленькой келье раздается повторяющаяся песня.

Мне легко позавидовать его вере, однако я этого не делаю; подобные предрассудки остались от моей прошлой жизни. Нет у него никакой веры, есть только знание: он чувствует силу своего бога всякий раз, когда молится. Я придерживаю изодранные штаны, чтобы он мог беспрепятственно возложить руки на мою рану.

Клочья кожи в желтых пятнах жира и полосах разорванных мускулов начинают медленно срастаться.

Крил — бог войны, его методы исцеления предназначены для поля боя, они быстры и надежны, однако ужасно неудобны. Такая рана, как у меня, должна заживать не меньше двух месяцев, причем в это время она будет пухнуть, чесаться и неожиданно стрелять в ногу. Исцеление Крила собирает все неудобства этих двух месяцев и сжимает их в пять бесконечных минут агонии.

От неожиданности у меня темнеет в глазах. В ушах звенит, на языке я чувствую кровь. Мне кажется, будто на мою ногу плеснули серной кислотой и теперь жидкость проедает ее до кости.

Один или два раза я отключаюсь, не знаю, на какое время — похоже, боли не будет конца, — потом прихожу в себя, а боль все продолжается.

Когда я целиком обретаю чувство реальности, келья пуста, и я с трудом могу вспомнить, как ушел монах. На ноге остался зазубренный шрам с развилкой, розовый и сморщенный. Я переношу свой вес на эту ногу — мускулы отзываются страшной болью, но я все равно встаю и распрямляю ногу.