Читаем Фуше полностью

28 января 1809 г. в тронном зале, в присутствии всего двора, публично, император называет великого камергера, князя Талейрана-Перигора, герцога Беневентского, кавалера ордена Почетного легиона — «грязью в шелковых чулках». «Вы заслуживаете того, — говорит он, обращаясь к Талейрану, — чтобы разбить вас вдребезги, как разбивают стакан; сделать это в моей власти, но я слишком презираю вас, чтобы брать на себя этот труд»^{516}. Во время разноса Талейрана имя Фуше не упомянуто: Наполеон намеренно играет на нервах своего министра полиции. Ожидание удара страшнее, чем сам удар, — это очевидно для Фуше, это очевидно и для императора. Чувствуя собирающуюся над его головой грозу, Фуше делает изумительно ловкий ход, так сказать, «саморазоблачается». В бюллетене министра полиции, подготовленном для императора 30 января 1809 г., содержится следующая информация: «С воскресного вечера в салонах не говорят ни о чем ином, кроме опалы принца Беневентского. Это… приписывают его (Талейрана) насмешкам по поводу армейских бюллетеней и его (высказываниям) против войны с Испанией. О г-не де Монтескыо, новом великом камергере, отзываются хорошо. Говорят, что во время отсутствия императора принц Беневентский и министр полиции, в силу политических соображений, заключили союз и часто встречались в доме г-жи де Ремюза: что ее величество императрица выказывала беспокойство относительно этого комплота. Человек, обладающий здравым смыслом, заметил, что если бы министр полиции преследовал какие-либо частные цели, то он скорее бы вошел в контакт с Законодательным корпусом, нежели с принцем Беневентским»^{517}. Донесение Фуше от 30 января интересно в силу нескольких обстоятельств: во-первых, оно доказывает, что Фуше хорошо усвоил принцип, согласно которому лучший способ обороны — это нападение; во-вторых, не упуская из виду направление «главного удара» — стремление убедить императора в своей откровенности и надуманности выдвинутых против него обвинений, Фуше предпринимает отвлекающие маневры (вставные «эпизоды» с Монтескью и императрицей), которые ничего не объясняют, вообще кажутся случайными, но тем не менее делают его ложь менее грубой и не столь явной.

Фуше не ограничился бюллетенем от 30 января, на разные лады тема его связи с Талейраном звучит в донесениях от 1, 3 и 7 февраля. А в бюллетене от 9 февраля он идет еще дальше: «Начал распространяться слух о том, — пишет Фуше, — что между Неаполем и Парижем устроено сообщение посредством эстафет для того, чтобы король Неаполя смог прибыть (в столицу) как можно быстрее и что министр полиции знал о тайне этого предприятия»^{518}.

Наконец, эта тягостная для Фуше игра надоела и Наполеону. Оставшись как-то раз наедине с министром, император без обиняков спросил его: «Что бы вы сделали, если бы я погиб от пушечного ядра или вследствие какого-либо подобного происшествия?» — «Государь, — ответил Фуше, — я бы захватил в свои руки всю власть, которую бы только смог захватить для того, чтобы контролировать события, а не подчиняться им». — Промолчав несколько секунд, Наполеон кивнул, заметив: «В добрый час. Таковы правила игры»^{519}.