Читаем Флейшман в беде полностью

Адам не возражал бы; это чистая правда. Но я соврала ему, что интервью перенесли на другой день. Я ходила по замкам, по музеям и по набережной Темзы. Я вдруг полюбила импрессионизм, как безмозглая кошка, в которую я внезапно превратилась. Я вдруг полюбила сидеть и ужинать у стойки бара, а не за столиком. Я вдруг полюбила эспрессо, но без молока! Кто же пьет кофе без молока! Однажды на рейсе в Лиссабон я сидела рядом с бизнесменом, который уделял мне много внимания, хотя я была в грязной одежде и в очках и всё время рассказывала о своих детях. Он спросил, не можем ли мы пообедать вместе, когда долетим. Мы действительно встретились, жаркой ночью в кафе где-то в переулке. У меня в теле что-то постучалось, но не громко, а приглушенно, словно кто-то поскребся пальцем в окно моего сознания. Но я не понимала, что это такое и зачем. Мой новый знакомый был как две капли воды похож на Адама: ответственный, добрый, не очень замечающий, что происходит вокруг. Всё, чего я хотела, – это чтобы он попытался меня поцеловать. Адам хотел меня целовать. Почему мне этого было недостаточно? Я встала и ушла из кафе. Я не хочу об этом говорить. Скажем только, что эти крохотные восстания были совершенно смехотворными. Я была чудовищно нелепа. Не хочу об этом говорить.

Я сама не заметила, как дошла до Гринвич-Виллидж и оказалась на маленьком отрезке Шестой улицы, ведущем к Кармин-стрит. Я прошла мимо баскетбольной площадки и старого кинотеатра, который теперь стал новым кинотеатром. Мои родители, как и я, учились в Университете Нью-Йорка, и когда отец приезжал меня навестить, он рассказывал, какие магазины были раньше на месте тех магазинов, которые там появились в мое время, и я думала, что скучнее этого нет ничего на свете. Мне только показалось смешно, что в здании студенческого союза теперь располагался центр религиоведения.

Я походила взад-вперед по Кармин-стрит, только по этой маленькой улочке, пытаясь ощутить укол тоски по прошлому или прекрасного томления. Я жила здесь сразу после университета, в своей первой отдельной квартире. Она была воплощением всего, чего боялась моя мать: притон разврата в стиле фильма «В поисках мистера Гудбара» (это означало, что я там занималась сексом с примерно одним человеком, за которым не была замужем), заваленный контейнерами от взятой навынос еды из ресторанов. Однажды я встретила мужчину в кинокафе «Анжелика» во время сеанса, на котором показывали «Лорел Каньон», и эта встреча перешла в самый настоящий секс у меня в квартире. Я просто взяла и привела его к себе домой. Но это случилось один-единственный раз.

Я еще жила на Кармин-стрит, когда влюбилась в своего первого редактора, Гленна, – в самом первом журнале, где работала после окончания университета. Гленн был женатый, отец троих детей. Не самый большой красавец в нашей конторе, он излучал своего рода надежность, которую я, будучи скучным до отвращения человеком, находила притягательной. Вечером после работы мы вместе шли ко мне, занимались любовью, а потом он вставал, одевался и уезжал к себе в Вестчестер. А я каждый раз плакала. В те годы я курила. Я начала в Израиле. Моя мать курила всю мою жизнь; я вообще не собиралась начинать, но в двадцать лет решила, что можно попробовать сигарету, только одну, раз уж мне явно не грозит привыкнуть. Ну и кто бы мог предсказать, что сигареты оказались такими восхитительными и утешительными! (Да, я в курсе.) Кто бы мог подумать – мои беспокойные метания все эти годы означали просто, что мне нужно открыть для себя курение! Сигареты понимали меня по-настоящему. Сигареты – именно их искали мои пальцы и губы, возможно – столько лет, сколько я живу на свете.

Гленна нельзя назвать хищником. Скорее, он был безоружен против внимания, которым я, молодая женщина, его осыпала. Когда я увидела Гленна впервые, он стоял в дверном проеме силуэтом против света и держал гранки журнала, которые мне следовало вычитать для проверки моих редакторских способностей. При этом невинном обмене что-то произошло. Он всего лишь положил лист бумаги мне на стол и сказал доброе слово. Что-то вроде электрического разряда или наркотического привыкания. Я искала его за каждым углом. Я просила его о помощи, когда не нуждалась в ней. Я крутилась вокруг его стола совершенно очевидно для всех окружающих, но не в силах остановиться. Он проходил мимо, и у меня захватывало дух. Он не был настолько красив или настолько интересен. Я же говорю, моя страсть к нему не имела никакого рационального объяснения.