Взял двух братков, отработали бар, выяснили с кем она тусуется. Где живут. Чем дышат. Накрыли на хате. Два обалдуя (паспортные списал, потом пробьешь по учетам), навтыкали им по первое число, чтоб неповадно было. Канают под фотохудожников. Теперь, правда, долго нечем снимать будет. Комп тоже забрали, завтра тебе завезу.

— Поставщики клубнички? — Калмычкова бил озноб, и он из последних сил старался его скрыть.

— Вроде того… Записные книжки почитаешь, там адреса, телефоны, сайты… Наркоту не нашли, только спиртное. Были еще две девицы, постарше. Данные записали. Что мы еще могли? Мы не милиция. Эти два козла, когда очухались, стали крышей своей пугать. Пришлось добавить. Какого-то Ладыгу называли. Который под Кузей. Знаешь?

— Не слыхал. Они в курсе, чья Ксюня дочь? — спросил Калмычков.

— Похоже, нет. Я старался впрямую не спрашивать. Ксюня говорит, что фамилии не называла. Самое хреновое, что им нечего предъявить. Девчонку не похитили, не удерживали, клянутся, что пальцем не тронули. Сама, говорят, прибилась. Домой не хотела идти. Родители бьют. Добрые ребята и приютили.

— Спасибо, Жека, еще раз. Побегу. Гляну на нее. А завтра добрыми ребятами займемся.

Он думал, что дома застанет рыдающих мать и дочь, но, дрожащими руками открыв дверь, услышал смех и милое воркование.

Страх за Ксюню, гнев и радость, вздыбились в нем тремя огромными волнами и столкнулись, взаимно гася друг друга, отнимая последние силы. Он стоял у двери, не зная, что делать, что чувствовать и говорить, пока не выглянула из комнаты Валентина со счастливой улыбкой, но с полными ужаса глазами в черных подглазниках. Приложила палец к губам и тихонько помотала головой, призывая его к осторожности. Он кивнул, надел на лицо такую же улыбку и шагнул в комнату.

Ксюня лежала на застеленном диване, служившем ей кроватью уже много лет, беззаботно смеялась чему-то телевизионному. Вымытая, покормленная, она не представляла сотой доли пережитого ими за сутки.

— Привет, пап! Давно тебя не видела.

Калмычков улыбнулся ей и прошел на кухню. Жена юркнула за ним.

— Только не приставай к ней с вопросами! — взмолилась Валентина. — Плохого ничего не случилось. Лишь бы не спугнуть! Только лаской и любовью! Они сейчас растут быстро, а внутри — как дошкольники. Ничего через мозги не пропускают. Информация напрямую шпарит: органы чувств — органы движения. Не лезь с беседами, умоляю! Только любовь…

Он опять промолчал. Именно ласки и любви не находил в себе сегодня.

 Невеселые картинки

11 ноября, пятница

Утро началось с плохих новостей. В СИЗО повесился Матанин.

Дураку ясно, что повесили, но прокуратура пишет — «самоубийство через повешение». Потому пишет, что в противном случае придется официально признать давно и определенно известный факт.

Грош цена правоохранительной системе, где в строго охраняемых тюрьмах убивают свидетелей, устраивают для авторитетов попойки с бабами и наркотой. Откуда те же авторитеты руководят мероприятиями по своей отмазке. Все зарабатывают, и тюрьма — туда же.

Просто, как две копейки! Завезли пачку денег и решили вопрос. Теперь расследуй, не расследуй. Разве узнаешь — кому? То ли начальнику тюрьмы, то ли прапорщику последнему. Не важно! Может, и денег не завозили. Звонок по телефону — и нет Матанина. Расчет по исполнению.

Деньги! Одни только деньги. Действуют. Решают. Все заменили: долг, совесть, честь. Ничего не работает! Только деньги. Ради еще больших денег.

Самоубился единственный свидетель. «Да пошли вы!..» — Калмычков смотрел на генерала Арапова. Генерал смотрел на него.

— Так и живем, Николай. Впору самим в петлю… — Генерал махнул рукой: «Иди, мол. Видеть никого не хочется…»

Взаимно. Со смертью Матанина потеряна возможность опознать Щербака. Он был единственным из известных следствию людей, знавших Щербака в лицо. Как теперь?!

Следствие снова уперлось в стенку Что-то дополнит исследование связей Матанина и Воропаева. Может, поделится информацией о заказчике их хозяин. Если шустрый Щербак не опередит малоподвижных следователей прокуратуры. Но нет ответа на главные вопросы. Кто наш самоубийца? Почему его ищет Щербак? Кто стоит за Щербаком? Кто придумал всю эту заваруху?

Он набрал номер полковника Пустельгина.

— Добрый день, Сергей Анатольевич! Как поживаешь?

— Потихоньку. Донесся слух о твоих успехах в Питере. К нам не собираешься? — поинтересовался Пустельгин.

— Пока не зовут. Сергей Анатольевич, какая статистика по суициду? По нашим случаям, — спросил Калмычков.

— На сегодняшнее утро — восемьдесят шесть трупов. Отправили телегу с просьбой не давать информацию по самоубийствам в эфир. Руководству телевидения. Но ты же знаешь их исполнительность… — ответил Пустельгин.

— Да уж… Привет Лиходеду.

— Передам…

Уже восемьдесят шесть. Начальству — до лампочки? Калмычков сидел в кабинете один. Егоров попросился в отгулы. Следователь Нелидов работал у себя. Опера старались не лезть на глаза и бродили где-то в ожидании приказаний. Типичная обстановка беспросветного висяка.