Читаем Эра беззакония полностью

И побежала за вазой. Она скуповата на проявления чувств, особенно радости. Бывало, лет десять назад, так и светится от счастья, но молчит, не визжит и не скачет, как некоторые.

Калмычков смыл под душем заботы прошедшего дня, и поезд, и клочья впечатлений московской командировки. Надел чистое белье, халат, а Валентина уже поджидала его за накрытым столом. Когда успела? В центре красовался букет, и часть его красок Валентина перенесла на себя. Халатик сменило платье, волосы заколоты в узел, лицо расцвело от едва заметных прикосновений косметики. Только глаза озабочены.

Она молча смотрела, как он пропустил рюмашку, потом другую. Подкладывала ему закуску. Подала суп, второе. Три года не ужинали как близкие люди, обрадованные встречей друг с другом. «Хорошо в семье, а я все занимаюсь ерундой…» — думал Калмычков. Этой ерунды — выше крыши. Но сейчас она отступила, и он наконец дома. Весь дома. Не только тело — и мысли, и душа. Как хорошо!..

Рассказал Валентине о командировке, поблагодарил за собранный в дорогу портфель. Она слушала с интересом, но опытный калмычковский глаз, не мог пропустить нервных пальцев, перебирающих угол скатерти, частых взглядов на часы, беспокойства в глазах.

— Как у тебя дела? Как Ксюня? — спросил он.

— Еще не пришла… — Валентина отвернулась и поднесла к глазам уголок теребимой скатерти. — Второй час ночи!

— Валь, успокойся. Не первый раз… — Калмычков надеялся на простое решение. Ксюня с начала учебного года взяла привычку допоздна «сидеть» с подругами. — Четырнадцать лет! Дело молодое. Прибежит с минуты на минуту. Может, на метро опоздала.

— Вчера в пять утра пришла. И позавчера… — Валентина отняла скатерть от лица, и Калмычков увидел потекшую тушь. — Я не сдержалась, дала ей как следует. Дура я, дура! Учудит что-нибудь… — Валентина больше не скрывала слез. — Два месяца терпела, разговоры с ней разводила. Воспитывала… Ноль внимания! Огрызается, будто я ей никто. А тебя вечно нету.

Калмычков наклонился к ней. Утер слезы.

— Нашла у нее сигареты. Распсиховалась. Она мне в лицо кричит: «Курю, пью и с мужиками трахаюсь! Сейчас время такое. Телевизор надо смотреть!..» Я по щекам и отхлестала. Сиди, говорю, дома.

— А она что?

— Что-что… Сбежала. Утром еще, — Валентина зашмыгала покрасневшим носом. — Не доглядела.

— Та-а-к… — протянул Калмычков. — Так!

Осоловелости и след простыл. Надо что-то делать!..

— Где она сейчас? Ты знаешь? — Валентина отрицательно мотнула головой. — У подружек телефоны есть?

— Есть, конечно. Я уже всех обзвонила. Говорят, она теперь с ними не дружит. Новая компания у нее. Не из нашего района. В центр куда-то ездит… — Она вновь зарыдала. — Что теперь делать, Коля? В милицию заявить?..

— В какую милицию!? Почему раньше не говорила?

— Я-то говорила. Да ты — не слушал. В Москву, в Москву… Вот тебе — Москва!

— Не заводись… — Калмычков лихорадочно соображал, что можно сделать. Ничего конструктивного на ум не приходило. — Валя, прекрати! Не плачь. Что-нибудь придумаем.

— Поздно, Коленька! Года три назад надо было придумывать. Не работой заниматься, а дочерью…

— Успокойся! Сейчас отзвонюсь по дежурным. Только дай сообразить…

— Хоть засоображайся! Пол-Питера ночами ждет — вернутся ли их отмороженные детки? Пока вы там, в ментуре, свои делишки обделываете.

— Валя, прекрати! Будем искать! — стукнул кулаком по столу Калмычков.

— Где?

— Названия клубов, баров, кафе — что-нибудь, она называла? В разговоре? По телефону?.. Вспоминай!

— Коля, я не дура. Запомнила бы. Ничего не называла!

Калмычков решал, с чего начать обзвон. Если совсем честно, он боялся услышать сводки. Сотни виденных за годы работы записей в журналах регистрации происшествий. За каждой записью несовершеннолетняя девочка. Ушла — и не вернулась. От семи — до шестнадцати и старше.

Сколько их в его памяти? Убитых. Изнасилованных. А сколько не попало в журналы учета? Одни — такие же избитые и изнасилованные, но живыми дошедшие домой. Другие — пропавшие навек, без креста на могилке. Нет тела — нет дела.

«Начну звонить — привяжу себя к этому ужасу. С Ксюней такого не случилось! Не может случиться! Иначе…» Он не позволил себе додумать, как сможет жить, если — иначе.

— Я убью ее! Ремнем отхожу так, что… — только и смог сказать Калмычков.

— Опомнись, Коля! Да только бы пришла — жива и невредима… Слова не скажу! Волоску не дам упасть с ее головки.

— Прости, я в переносном смысле…

Он не схватил телефон, не бросился звонить. Словно в прострации сидел и представлял: его маленькая Ксюня — где-то там, в городе. Ночью… Там, где даже он, подполковник милиции, без пистолета и связи не ходит один. Он шкурой ощутил ужас ночного Питера.

Что делать подполковнику?.. По его слову все питерские подонки «шуршат» сегодня по закоулкам. А он сидит, немощный и безвольный. Что делать? Ждать?

— Это судьба, Коля. Ничего не можем… Только ждать и думать, где мы ее прогневили.

— Что ты несешь? — возмутился Калмычков. — Какая судьба? Возраст! Дурь в башке загуляла!.. Ведь отличница была, не оторва, какая. Успокойся, что-нибудь придумаю.