Читаем Эпоха веры полностью

В своем последнем триумфе в качестве законодателя и Папы Римского он председательствовал в 1215 году на Четвертом Латеранском соборе, проходившем в церкви Святого Иоанна Латеранского в Риме. На этот двенадцатый экуменический собор съехались 1500 аббатов, епископов, архиепископов и других прелатов, а также полномочные представители всех важных государств объединенного христианства. Вступительная речь Папы была смелым признанием и вызовом: «Развращение народа имеет своим главным источником духовенство. Отсюда проистекают все беды христианства: вера гибнет, религия уродуется… справедливость попирается ногами, еретики множатся, раскольники ободряются, безбожники крепнут, сарацины торжествуют».129 Собравшаяся сила и интеллект Церкви позволили одному человеку полностью доминировать над собой. Его суждения стали постановлениями Собора. Он позволил ему заново определить основные догматы Церкви; теперь впервые было официально определено учение о транссубстанциации. Он принял его декреты, требующие ношения отличительного знака нехристианами в христианских землях. Она с энтузиазмом откликнулась на его призыв к войне против еретиков-альбигойцев. Но она также последовала его примеру, признав недостатки Церкви. Он осудил торговлю фальшивыми реликвиями. Он сурово порицал «неосмотрительные и излишние индульгенции, которые некоторые прелаты… не боятся предоставлять, в результате чего Ключи Церкви становятся презренными, а удовлетворение от покаяния лишается своей силы».130 В нем была предпринята далеко идущая реформа монашеской жизни. Он осуждал пьянство, безнравственность и тайные браки и принимал энергичные меры против них; но он осудил альбигойское утверждение, что все сексуальные отношения греховны. По своему составу, масштабам и последствиям Четвертый Латеранский собор был самым важным собранием Церкви со времен Никейского собора.

С этой вершины своей карьеры Иннокентий стремительно шел к ранней смерти. Он так неустанно занимался управлением и расширением своей должности, что в пятьдесят пять лет был истощен. «У меня нет досуга, — скорбел он, — чтобы размышлять о сверхъестественных вещах. Я едва могу дышать. Я так много должен жить для других, что почти стал чужим для самого себя».131 Возможно, в последний год своей жизни он мог оглянуться на свою работу и оценить ее более объективно, чем в пылу борьбы. Крестовые походы, организованные им для отвоевания Палестины, потерпели неудачу; единственным успешным после его смерти стало свирепое истребление альбигойцев на юге Франции. Он завоевал восхищение современников, но не любовь, как Григорий I или Лев IX. Некоторые церковники жаловались, что в нем слишком много короля и слишком мало священника; святой Лютгардис считал, что ему лишь с небольшим отрывом удалось избежать ада;132 А сама Церковь, хотя и гордилась его гением и была благодарна за его труды, воздержалась от его канонизации, которой она удостаивала менее значительных и более щепетильных людей.

Но мы не должны отказывать ему в заслуге в том, что он вознес Церковь на ее величайшую высоту и приблизился к осуществлению ее мечты о нравственном мире-государстве. Он был самым выдающимся государственным деятелем своей эпохи. Он преследовал свои цели с дальновидностью, преданностью, гибким упорством и невероятной энергией. Когда он умер (1216 г.), Церковь достигла такого уровня организации, великолепия, известности и могущества, какого она никогда не знала прежде, и лишь изредка и ненадолго будет знать вновь.