Читаем Эмиль XIX века полностью

Я и не думаю отрицать, что изученіе классиковъ можетъ служить превосходнымъ способомъ для нравственной дисциплины; но существуетъ нѣсколько способовъ развивать умъ и было бы въ высшей степени несправедливо ограничивать понятіе образованія одной какой нибудь отраслью знанія. Можно быть замѣчательнымъ ученымъ, ораторомъ, государственнымъ человѣкомъ (какъ-то намъ доказываетъ примѣръ Америки) не читавъ никогда въ оригиналѣ ни Аристотеля, ни Демосфена, ни Цицерона. Непосредственное наблюденіе фактовъ, общеніе съ людьми, изученіе родной литературы, и природныя дарованія не разъ восполняли недостатокъ школьной выправки ума. Мнѣ кажется, что способъ воспитанія долженъ опредѣляться обстоятельствами и личными особенностями воспитанника. Методы существуютъ для юношества, а не юношество для методовъ.

Я еще недостаточно знаю наклонности Эмиля и складъ его ума, чтобы рѣшить какой родъ образованія для него всего болѣе пригоденъ. Мнѣ лично хотѣлось бы, чтобы онъ не оставался чуждъ ни точныхъ знаній, бы гуманитарныхъ наукъ. Но возможно ли это? Единственное, что можно по моему мнѣнію возразить противъ подобнаго соединенія двухъ строеній знанія это — что изученіе классиковъ требуетъ слишкомъ много времени. Семь или восемь лѣтъ, посвященныхъ ознакомленію, подъ часъ весьма неполному съ двумя мертвыми языками — не слишкомъ ли это много въ такой вѣкъ, Когда требуется чуть не дѣлая человѣческая жизнь для достиженія средней нормы необходимыхъ познаній? Это возраженіе безспорно справедливо, но съ другой стороны я спрашиваю себя, обусловливается ли это положеніе дѣла самою сущностью препятствій, или же оно могло бы быть устранено?

Во первыхъ я нахожу, что дѣти слишкомъ рано начинаютъ латинскій и греческій языкъ. Они еще ничему не научились, ничего не наблюдали сами по себѣ; чуждые механизму формъ мысли, они едва лепечутъ на родномъ языкѣ. Запертые въ четырехъ стѣнахъ, они привыкаютъ смотрѣть на школу какъ на тюрьму, въ которой подрастающія поколѣнія одно за другимъ должны искупать первобытный грѣхъ своего невѣжества. Что они знаютъ о природѣ? Семейныя привязанности, которыя однѣ могли бы осмыслить для нихъ трудъ, согрѣваютъ ихъ лишь издали. Они впервые пробуютъ своя зараждающіяся силы и съ разу же натыкаются на непроходимую дебрю словъ, грамматическихъ формъ и незнакомыхъ имъ оборотовъ. Неопытная рука ихъ вытаскиваетъ на удачу изъ мутной чернильницы то барбаризмъ, то солецизмъ. Бѣдныя ребята! Напрасно одна задача смѣняетъ другую: повторять нѣсколько разъ на незнакомомъ языкѣ однѣ и тѣ же ошибки — плохой способъ исправить эти ошибки.

Прежде чѣмъ мой сынъ начнетъ учиться по-латыни, я желалъ бы, чтобы онъ поосмотрѣлся вокругъ себя, чтобы умъ его развился подъ вліяніемъ знакомства съ естественными науками и съ промышленною дѣятельностью. Всякій фактъ, который наблюдается становится источникомъ наслажденія для наблюдателя и усиливаетъ въ немъ потребность знать. Усвоивъ себѣ такимъ образомъ, нѣсколько опредѣленныхъ, ясныхъ понятій, Эмиль будетъ лучше подготовленъ къ воспринятію понятій другихъ людей, хотя бы эти понятія и скрывались подъ темною, запутанною рѣчью.

Существуетъ какъ мнѣ кажется еще и другая причина, затягивающая изученіе классиковъ въ долгій ящикъ; это то обстоятельство, что дѣтямъ преподаютъ латинскій и греческій языки, не ознакомивъ ихъ предварительно съ жизнью Греціи и Рима. Хорошо можно научиться языку только въ самой странѣ, гдѣ на немъ говорятъ. Я бы непремѣнно желалъ, чтобы Эмиль пріобрѣлъ возможно живое и наглядное знакомство съ древностью.

Съ этой точки зрѣнія особенно полезнымъ представляется устройство зданій на подобіе хрустальнаго дворца въ Лондонѣ. Видъ статуй, картинъ, моделей храмовъ и памятниковъ не научитъ конечно, воспитанника понимать Гомера или Виргилія; но латынскій и греческій языкъ не были бы для него совсѣмъ мертвыми языками если бы воспитатели позаботились окружить его памятниками древней цивилизаціи и исторіи тѣхъ народовъ, которые на нихъ говорили.

Образныя искуства, которыя переносятъ умъ въ прошлое имѣютъ гораздо большее вліяніе на умъ дѣтей, чѣмъ вообще полагаютъ. Въ юности человѣкъ легко отождествляется съ личностью другихъ, но той простой причинѣ, что собственное его я не успѣло еще рѣзко обозначиться. Живя въ нѣкоторомъ родѣ вмѣстѣ съ греками и римлянами, воспитанникъ заинтересовался бы ихъ нравами и обычаями еще прежде, чѣмъ узналъ бы ихъ языкъ. Онъ побывалъ бы вмѣстѣ съ афинскимъ флотомъ въ Саламинѣ, онъ присутствовалъ бы за Помпеемъ при Фарсальской битвѣ. Можно ли безусловно назвать подобное ретроспективное существованіе иллюзіей? Ни что не умираетъ вполнѣ изъ того, что жило.