Читаем Экипаж. Команда полностью

Ташкент вовсе не собирался сегодня возвращаться в Финляндию. У него было где остановиться в Питере (уютная комнатка с окнами на тихий, хорошо просматриваемый дворик в самом центре, неподалеку от Невского), и в северную часть города он подался, в общем-то, случайно, просто влекомый попутным потоком. А на проспекте Луначарского притормозил по двум причинам: во-первых, нужно было дать немного отдыха затекшей спине (слишком долго находиться в машине Ташкент не мог – начинали сказываться последствия одной веселой вечеринки, с которой он удалился, унося в собственном позвоночнике воровскую заточку), а во-вторых, он хотел окончательно убедиться в отсутствии хвоста. С этой целью он и отправился побродить по супермаркету, где наметанным глазом срубил Козырева – слишком уж назойливо тот пожирал его глазами. Естественно, Ташкент не испугался, а, скорее наоборот, обрадовался тому обстоятельству, что причиной его тревоги была не какая-нибудь дурацкая фобия или паранойя, а природный инстинкт. Звериный инстинкт. Он вышел из магазина, так ничего и не купив, и направился к стоянке. В этот момент ему было дико интересно, проявится ли пацан снова или теперь на арене объявится кто-то другой. Ташкент еще не понимал, кто ведет за ним слежку – может быть, старые враги, может быть, братва, жулики или просто шпана из числа охотников на красные «ауди». Но срисовав на стоянке Гурьева, весьма нелепо выглядевшего в своей попытке зашхериться за его машиной, Ташкент почему-то сразу понял – это менты.

На самом деле в данной ситуации для Ташкента это был, пожалуй, самый лучший вариант – ничего не могли вменить ему менты. Элементарно придраться, наехать по принципу «авось прокатит» и то не к чему – чист был сегодня Ташкент перед российским законом. Ну а грешки перед чухонцами – это, ребята, извиняйте, не по вашему ведомству. Однако уж столько к тому моменту накопилось у Ташкента злости и к своим, и к заморским мусорам, уж так велика была его ненависть ко всем тем, кто вставал на его пути, что в последние дни он с превеликим трудом сдерживал в себе желание дать волю самым жестоким своим эмоциям. И вот, случайно срубленный и абсолютно не опасный сегодня милицейский хвост стал для Ташкента той самой последней каплей.

Он неторопливо подошел к машине, остановился и намеренно выждал паузу, дабы окончательно развеять все сомнения – если менты все-таки намереваются его задерживать, то именно сейчас, по идее, и должны были появиться размахивающие стволами оперативники, либо омоновцы. В таком случае лучше подчиниться сразу – отпустить-то потом отпустят, однако прическу попортить могут основательно. Но никто к Ташкенту не подскочил, не заорал благим матом и не стал заламывать ему рук. Не дернулся и тот, кто сидел сейчас, согнувшись в три погибели, за его машиной – видно, очень уж не хотелось ему светить себя перед Ташкентом.

А тот, между тем, с трудом сдержал себя, чтобы не расхохотаться в полный голос. Ему вдруг вспомнилась старая зековская насмешка: «Какая статья? – Шоферская. – Это как? – Да неправильно задом сдал». Ташкент завел машину, включил заднюю скорость, отпустил сцепление и резко тронулся назад, втопив по газам. Глухой удар в стену, самортизированный о невидимую мягкую преграду да негромкий вскрик, сопровождаемый хрустом, свидетельствовали о том, что жертва не успела вынырнуть из опасной зоны. Ташкент выжал сцепление, включил передачу и рванул с места вперед, бросив взгляд в зеркало заднего вида на распластанное вдоль стены тело человека, заходящегося в последней агонии. В своей жизни Ташкент видел немало смертей, а потому лишь одного беглого взгляда ему было достаточно, чтобы понять – мужик больше не жилец. Он вылетел со стоянки, более чем удачно проскочил под желтый свет и смешавшись с потоком машин понесся прочь. Секундою раньше, капля за каплей вытекла и закончилась жизнь капитана Гурьева.

И был шок. И была масса каких-то бесполезных, маловразумительных действий. Наконец-то добрался до места «семь-три-второй» экипаж, практически вслед за ним примчались Нечаев с гласниками и дежурным по управе. Затем появились гаишники и уже совсем необязательная «скорая помощь». Была типичная для таких нетипичных ситуаций суета, неразбериха, истерика и брань. Кто-то давал отмашку для введения плана «Перехват», кто-то матерился по телефону, кто-то нервно курил, стараясь не смотреть в ту сторону, где в луже крови лежал человек, который еще несколько минут назад был молодым, красивым, а главное, полным жизни. Чуть поодаль, выворачивало наизнанку захлебывающегося слезами и рвотой Лямина. Был звонок на мобилу Нестерова от заказчика, который только теперь окончательно разобрался в своих многоходовках и сообщил, что сегодня крепить объекта представляется нецелесообразным…

После того, как тело Гурьева погрузили в «скорую» и повезли на Екатерининский, 10, бригадир подошел к отрешенно сидящему на земле Козыреву и, положив ему руку на плечо, негромко спросил:

– Машину вести сможешь?

Паша молча кивнул.