Читаем Doused (СИ) полностью

С трудом пересекая порог комнаты, Тео так и остается распластанным на полу. Силы покидают, разве что удается перевернуться на спину и уставиться расфокусированным взглядом в белый потолок. Однако чужое шумное дыхание и волна негодования всё равно его настигают: Борису кое-как удается проследовать сюда же на своих двоих, но он резко теряет равновесие, перецепившись через ногу Тео, и нескладной башней падает прямо на него. Он гогочет. Тео жалобно хнычет о том, что ему больно, потому что Борис врезается в его тело всеми своими острыми углами.

— Durachok. От меня никуда не денешься. Усек?

Тео не кивает в ответ. Неведомым маневром Борис затаскивает его на кровать и сам безвольно растекается по постели рядом. Меньше, чем на расстоянии вытянутой руки — всего лишь в жалких сантиметрах от. А потом он кладет руку Тео на грудь, чувствуя сумасшедший пульс, и не убирает её бесконечно долго. Тео не считает минуты, потому что у него кружится голова, и всё тот же потолок ходит ходуном. Нет сил снять очки или убрать неподъемный груз с груди. Едва удается дышать.

Борис не сдвигается с места, пока не приходит относительное успокоение. Они молчат и вдыхают в такт. Картинка наконец-то обретает четкость, сплошное белое пятно отступает. Борис нависает сверху и требовательно заглядывает Тео в глаза. Его ладони упираются в подушку по обе стороны от его лица. Бежать некуда.

— Мне холодно, — задушено признается Тео. Не потому что за окном рождественский мороз — в Вегасе такого не бывает. Не потому что в доме что-то не так с температурой. Что-то не так с ним самим. Перед Борисом он как на ладони. Ему страшно.

— Sonechko vtomylosya svityty. Liube sonechko. Bo moye* — скорее всего, Борис никогда бы не нашел в себе храбрости сказать это на доступном языке для того, кому предназначается это интимное откровение. Тео не понимает, и это его нервирует, но он поразительным образом догадывается — по интонации, хрипотце в голосе и потемневшему взгляду. Желание разрыдаться в этот же момент стремительно заполняет всё существо, но он столько раз сдерживался перед Борисом, из-за Бориса, что побеждает себя и в этот. Мальчики не плачут перед другими мальчиками. И разве это не то, что становится их единственным путем по жизни — каждый день побеждать самих себя?

Тео трясет, но Борис держит его крепко.

— Тихо-тихо, Поттер, — шепчет он, касаясь губами мочки чужого уха. — Это же я.

У Бориса нет никого ближе. Раньше он не представлял, что можно позволить кому-то подобное, довериться и по-настоящему захотеть этой близости. Он не менее растерян и напуган, чем Тео. Сбит с толку. Он не знает, как себя вести и что делать, чтобы всё не испортить. Он очень боится потерять то, что так неожиданно обрел.

Борис не может сказать, но хочет показать, что испытывает.

Горячо и ново. Губы Тео дрожат, совершенно не сопротивляясь робкому и долгожданному поцелую. Ресницы трепещут. Борис сам снимает с него очки и откладывает подальше. Тео отвечает с нескрываемым волнением и искренностью. Они оба в ужасном виде, но, ей-богу, видели друг друга всякими, поэтому любая фальшь отпадает. Не бывает идеальной формы, суть в наполненности. Есть честность и есть чувства. Они возвращаются к Тео только рядом с Борисом.

Есть взаимность.

И то, что выходит из тени — желание стать еще грязнее. Оно побеждает, не оставляя Тео шанса. Красный вязаный свитер Бориса летит на пол, открывая взору точёное, по-особенному привлекательное в своей граничащей с нормой стройности тело. Тео не помнит, что было на День благодарения, не проводит параллелей, а просто тянется к шее Бориса, чтобы оставить на нежной коже свой след. Это кажется необходимостью. Он не знает толком, как это делается, потому что пробует нечто подобное впервые, но Борис жарко выдыхает и ему, похоже, нравится. Это единственное, что имеет значение. За эти шумные вздохи и приглушенные стоны можно продать душу.

Тео переворачивает его на спину и спускается вниз. Сердце бьется где-то в горле, а до Бориса смысл происходящего доходит с замедлением. Руки не слушаются, но кое-как всё же удается расстегнуть чужую ширинку. Падение ощущается плавно, оно сладостное и тягучее, поэтому не хочется останавливаться. Борис возбужден и удивительно послушен. Тео рискнул бы даже пошутить, не будь так увлечен лаской. Он пробует на вкус и старается не задеть зубами. Солоно и влажно. Пьяняще.

Стыд тонет в грязи. Так, как он и хотел. И эти стоны — громче, откровеннее. Восхитительно.

А потом Тео прерывают, и дымка перед его глазами развеивается.

— Так не пойдет, Поттер. Я так не хочу.