Читаем Doused (СИ) полностью

Темные кудри влажные после душа, даже на расстоянии чувствуется запах свежести и шампуня с ментолом. Тео волнуется. Волосы Бориса постепенно высыхают и вновь обретают привычный объем. Он всё же надевает рубашку, явно ему большую и немного спадающую на одно плечо, потому что ему лень застегивать верхние пуговицы, затем — растянутые домашние штаны. Если не одеться после душа в течение получаса, можно простудиться, поясняет Борис. Если неотрывно наблюдать за Борисом всё это время, можно словить инфаркт, думает Тео.

Момент неловкости повторяется. Борис ходит по комнате в одних трусах, что-то суетливо ища, а Тео разглядывает его без зазрения совести. Белая, как молоко, кожа, выпирающие позвонки, худые бедра и длинные ноги. Он весь тонкий и изящный, обманчиво хрупкий. Обманчиво, потому что умеет держать удар. Проверено неоднократно. А еще внимательный и чуткий настолько, что порой кажется, будто у него вторая пара глаз на затылке.

— Засмотрелся, Поттер? — хмыкает он, очевидно смущенный, и сокращает расстояние. Тео непроизвольно отодвигается дальше, почти упираясь спиной в стену. Щеки Бориса розовеют. Он берет руку Тео и кладет себе на ребра, помогая нащупать одно конкретное.

— Что ты…

— Вот это мне когда-то сломал отец. Болело, зараза, очень долго. Я тогда на него впервые по-настоящему разозлился.

Борис рассказывает, как однажды зимой, еще в Украине, он выманил пьяного отца на улицу, а потом закрыл перед носом дверь в дом и не открывал до утра. Отец завалился в снежный сугроб и заснул. Он мог замерзнуть насмерть, но выжил. Потом его не было дома три дня, и это единственное, что спасло его сына от его же расплаты. Повезло, что мистеру Павликовскому отшибло память. Кажется, Борис до сих пор сожалеет о том своем поступке. Это было глупостью с его стороны. Но Тео вспоминает его окровавленную рубашку, заплывший глаз и красные зубы. То, как мистер Павликовский избил его тростью. Лупил по ногам, спине, лицу. Беспощадно. Только потому, что Борис огрызнулся. Только потому, что хотел спасти Попчика. Тео больше не сомневается, что этот человек действительно тогда мог убить их собаку, запросто, без особой на то причины, если такое сотворил с собственным сыном. Наверное, Тео никогда не поймет слепой любви Бориса и готовности оправдать каждый проступок отца, даже если это была жестокость по отношению к нему самому. Их воспитывали совершенно по-разному, и, наверное, это к лучшему.

Тео проводит ладонью по бледной коже дальше, чем только по ребрам, прикасаясь дольше, чем положено. Борис не отстраняется.

На День благодарения они впервые пробуют кислоту. У них много еды и пустой дом. Сначала в ход идет алкоголь, потом наркотики. Перед глазами проносятся целые вселенные, а собственный голос звучит словно откуда-то с другой планеты. От смеха начинает болеть горло. Они дома или в пустыне? На качелях или прямиком на асфальте? Тео чувствует губы Бориса у себя на шее и больше ничего не хочет знать. Он хочет только одного: ответить ему.

Наутро Тео ничего не вспоминает, а Борис не рассказывает.

Время не замедляет свой бег. Они знают друг друга почти два года, они вместе всё это время. Борису шестнадцать, и он расцветает. На него хочется смотреть секунду за секундой, пока те не сложатся в вечность.

— Prazdniki! Поттер, ты чего такой хмурый? Совсем скоро prazdniki, я весь год ждал! Ну давай же, возвращайся на землю! — Борис тормошит его, не терпя отказов. Он почти говорит «возвращайся ко мне». Тео устало моргает и протирает стекла очков. Попчик сидит у него на коленях, но прыгает к Борису по первому зову. Неверный.

— Думаю, отец и Ксандра снова куда-то уедут. Останемся втроем на Рождество.

— Так здорово! Я буду твоим самым лучшим подарком! — восторг бьет ключом. Правда, только у одного из них. Тео совершенно не радуется грядущему торжеству. Он думает о вещах, о которых раньше не задумывался. На душе тоскливо. Каждая его мысль связана лишь с одним человеком.

Что-то идет не так. Возможно, всё. Они снова пьют и закидываются наркотиками до абсолютно невменяемого состояния. Тео становится нехорошо во всех смыслах, и это не похоже ни на один раз из всех, что были, когда они догонялись вместе. Кайф внезапно больше не кайф — он бы посмеялся над такой формулировкой, если бы чувствовал себя немного лучше. Собственное тело кажется чужим. Тео без объяснений покидает гостиную и ползет по направлению к своей комнате — в буквальном смысле ползет, потому что принять вертикальное положение в данный момент непосильно. За спиной слышатся вопросительные оклики, но он не обращает на них внимания. В одном замкнутом пространстве с Борисом становится невыносимо душно.

— Blyat’ nu stoi… Podozhdi!..