Читаем Дом полностью

Ариадна училась ходить в саду Редлихов и просторных комнатах дома. Девочка унаследовала огромные голубые глаза Сергея Эфрона. Цветаева записала возглас Волошина при виде Али: «Господи, какие у нее огромные глаза! Точно два провала в небесную пустоту. Они кажутся еще больше век, точно веки их не покрывают!» Поздними вечерами Марина Цветаева гуляла с дочерью при луне, а ночами писала стихи, посвященные Ариадне:

Верила в необыкновенную судьбу дочери и невольно наделяла ее своими чертами:

В конце 1913 года сестры Цветаевы дважды выступали на литературных вечерах. 24 ноября они дуэтом читают стихи на вечере Еврейского общества пособия бедным.

Во время второго (это был «Вечер поэзии и музыки» Феодосийского общества приказчиков), 15 декабря, Марина объявила перед чтением стихотворения «Аля! Маленькая тень…»: «Посвящается моей дочери».

Вот как она описывает в записной книжке реакцию зрителей: Вся зала ахнула и кто-то восторженно крикнул: «Браво!» Мне на вид не больше 18-ти лет, даже меньше. Я никогда еще не была так хороша, уверена и счастлива этим, как эту зиму».

30 декабря Марина и Анастасия Цветаевы выступали на «великосветском балу», организованном Феодосийским обществом спасения на водах. Председателем общества (точнее, феодосийского отделения) был Михаил Николаевич Сарандинаки — поэт, основатель и заведующий гидрометеостанции. Он часто встречался с Волошиным и, вероятно, от него знал о сестрах, поселившихся в Феодосии. К сожалению, в записных книжках Марины Цветаевой нет ни слова о Сарандинаки. Накануне, 26 декабря, Марина написала стихотворение «Генералам двенадцатого года» и собиралась прочесть его на балу.

Новый 1914 год встречали в Коктебеле. Волошин предложил выпить шампанского за Алю и Андрея. «Это было очень трогательно», — записала Марина спустя две недели.

Елена Оттобальдовна Волошина, нежно любившая свою крестницу Ариадну, сфотографировалась с ней сразу после приезда Эфронов в Феодосию. «Моя крастница — всем крестницам крестница!»

В Феодосии молодая семья общалась с мировым судьей Петром Николаевичем Лампси и художником Михаилом Пелопидовичем Латри, внуками И. К. Айвазовского. О Лампси вспоминает Лиза, племянница Редлихов: «Это был полный, черноглазый очень вежливый грек. Он был судьей и дальним родственником Айвазовского. В квартире, обставленной красным деревом, он поил нас чаем, рассказывал о старой Феодосии и, пощипывая гитару, пел романсы…»

Лиза, шестнадцатилетняя гимназистка, жила в те годы в доме Редлихов и, конечно, часто общалась с Мариной и Сергеем, обожала их маленькую дочку. На столе Лизы, среди учебников, две книги Цветаевой — «Вечерний альбом» и «Волшебный фонарь».

Она еще не решила, кем быть — художником или врачом. Вероятно, после насмешки Марины («Выбрать медицину, а не искусство!»), Лиза выбирает судьбу художника. Она стала художником-графиком, в замужестве ее фамилия Кривошапкина. В 1983 году она опубликовала свои воспоминания «В Феодосии», где пишет о тех годах, об их совместной поездке в Коктебель в октябре 1913 года.

Невольно сопоставляя записи Марины Цветаевой и мемуары Елизаветы Кривошапкиной, я поняла, что не так все было безоблачно в то волшебное для семьи поэта время.

Насмешливость, резкость, непримиримость Цветаевой, ее острый ум и склонность к иронии порой очень больно ранили людей, даже самых родных. Только с Волошиным, как запомнила юная Лиза, Марина становилась другой: «Помню, как смотрела она на него, куда исчезала ее самоуверенность».

1 января 1914 года сестры читали стихи на «студенческом вечере» в Феодосийской мужской гимназии. Газеты «Жизнь Феодосии» и «Южное слово» сошлись в том, что Цветаевы «по обыкновению, были очень милы».

14 февраля 1914 года, вероятно, после прогулки по Карантину, старой части города, Цветаева написала стихотворение «Над Феодосией угас…»