Я недолго раздумывала: конечно, это было глупо, но себя не переделаешь. Я зашла в первый попавшийся бар, распахнувший мне свои объятия, и проглотила одну за другой три рюмки кальвадоса.

20

Кем я была на самом деле, а? Многие ли могут ответить на этот вопрос? На самом деле, сказала я себе, заказывая четвертый и последний кальвадос, я всего лишь нищая бродяжка, алкоголичка, и существую только здесь и сейчас, не завтра, не у «Веплера», а главное — вот что надо помнить! — все это неважно. Даже если допустить, что меня распилят ножовкой, это неважно — или, скажем, не особо важно. Смерть Квази, Жозетты и той, другой — вот что особо важно, потому как они умерли вместо меня. У них и так–то никогда ничего своего не было, а теперь их облапошили даже со смертью. Это было отвратительно. И он за это заплатит.

— Ты за это заплатишь! — заорала я, чтобы он услышал, если уж он сидел у меня на хвосте. — А если желаешь со мной поговорить, я буду у «Веплера»!

Я оставила на столике пятисотфранковую банкноту, зычным голосом приказала примчавшемуся гарсону оставить сдачу себе и вступила на террасу «Веплера», как на захваченную территорию. Ксавье уже был там. Я сделала ему знак, что сейчас вернусь. Спустилась в туалет и умылась кремом «Нивея». Сняла берет. Я была Доротеей–воительницей в розовом, желтом и бирюзовом, с выставленными напоказ поседевшими волосами вместо открытого забрала

Я села напротив Ксавье, который встревоженно спросил, все ли в порядке. Я почувствовала, что смотрю на весь мир разъяренным взглядом, я готова взорваться при первом удобном случае — и постаравшись говорить спокойно, заявила:

— Надо остановить резню.

Он так распахнул свои глаза изумленного идиота, что те едва не повисли в воздухе; в мозгах у него воцарился полный вакуум, и только я собралась наорать на него за все бессмысленные убийства, за мое безнадежно запутанное прошлое, как вдруг увидела темные тени у него под глазами, восковую кожу, искривленные в страхе губы, и во мне всколыхнулись такие залежи материнской тревоги, о которых я никогда и не подозревала:

— Что–то не в порядке, Ксавье?

— Это неважно, Доротея. Не хочу досаждать вам своими маленькими личными проблемами.

Он постарался выдавить улыбку, которая шла ему не больше, чем джоггинг с блестками:

— Знаете, я вас едва узнал. Настоящая метаморфоза. Вы выпили, да? Может, и мне…

Я пискляво засюсюкала:

— Бедный мой Ксавье, не стоит ни в чем следовать моему примеру. Я худший пример из всех возможных. Поверьте. Я не должна была пить. Но ночь была тяжелой… — Я упала головой на стол, рыдая, потом выпрямилась, вытерла лицо, и нарочито ровным голосом сказала: — Нет, расскажите лучше о ваших делах. Меня это отвлечет от моих.

Лицо его исказилось и снова пришло в порядок. Я заказала два двойных эспрессо — и слава богу, что я сидела, потому что его рассказ затянул тучами последний клочок ясного неба, который мне оставался.

В ночь накануне Ксавье выступил против своего приемного отца и держался, не сдавая ни пяди: в результате он получил ответы на все «почему и отчего» жизни, исполненной низости.

Этот мужчина, Хуго, мой Хуго, которым все так восхищались за то, что он взял на себя заботу о брошенном ребенке, который боролся за то, чтобы ребенка позволили официально усыновить, и выиграл, хотя был холостяком и жил один, — какую же цель он на самом деле преследовал?

Еще маленьким Ксавье ни в чем не нуждался, и особенно в любви, проявлявшейся в ласках, которыми осыпал его Хуго.

Ребенок боготворил Хуго и принимал от него все, в зачатке подавляя попытки мятежа, которые свидетельствовали бы о его неблагодарности. Как можно в чем–то отказать своему благодетелю?

Много лет ощущение, что он не такой, как все, и глубоко скрытое страдание от того, что ему приходится выносить, отделяли Ксавье от остального мира — и Хуго всячески поддерживал эту изоляцию. Учеба на факультете стала первым шагом к независимости. Пусть ему еще не хватало мужества противостоять приемному отцу, он все же начал его судить, а вчера, благодаря мне, нашел в себе силы все ему высказать.

— Да, благодаря тебе я обнаружил, что мой палач уязвим. Он тебя боится. Я сразу понял, что мы союзники, что вместе мы можем уничтожить Хуго.

Тон у него был пылкий. Его глаза взывали ко мне, толкая на бог знает какие подвиги.

Кальвадос испарился из моих вен. Я не просто протрезвела — во мне все оборвалось. Когда же Ксавье упал головой на стол, лепеча голоском обиженного ребенка, что ему стыдно, так стыдно, то мне стало стыдно за саму себя, старую дуру, влюбившуюся в мальчишку, которому нужна совсем другая, глубокая и бескорыстная любовь, та, на которую вправе рассчитывать каждый ребенок.

Да, нечто новое распускалось на моей заброшенной земле, столько лет остававшейся под паром. Маленькое зернышко уцелело от засухи и бодро высунуло носик. Я ощущала, что приобретаю необычайную ценность. Салли была костылем для инвалида. Ксавье вернул мне мою целостность.