Читаем Додо полностью

Я бросила все притирки старой дуры на кафельный пол и застыла, оторопев и не решаясь зайти и глянуть. Есть предел тому ужасу, который можно пропустить через себя за два дня. А главное — Салли была частью меня самой. Не потому, что она спасла мне жизнь, не потому, что ее упрямое жизнелюбие, несмотря на ужасную физическую ущербность, заново запустило мой собственный уже глохнувший мотор, не потому, что она наглядно показывала, как великодушие делает человека в сто раз прозорливей, чем ум без сердца, а из чисто эгоистических соображений: она была единственным человеком, который реально оправдывал мое существование.

Поскольку я одна, бесполезно ждать, что кто–то другой возьмет ситуацию в руки. Я выбралась из своей клетушки. Слышно было, что работал только один душ. Заведение пустовало.

Я подергала дверь Салли и вынуждена была признать очевидное. Она была закрыта изнутри. Я осела на холодный кафель, и холод придал мне немного сил: я заметила часть Салли, очевидно, притулившейся в углу душа. Лица ее я не видела. С нее бесконечным потоком текла черная вода.

Я проглотила рвущееся рыдание. Я должна была как–то попасть в эту паршивую кабинку. Если он смог… Я не желала считать его сверхчеловеком, способным проходить сквозь запертые двери.

Я начала изо всех сил трясти дверь. Попробовала подтянуться, цепляясь за верх перегородки, к счастью, не доходившей до самого потолка. Просунула руку под дверь и, вывернувшись, как могла, дотянулась до ее подошвы: она была теплая. Нога отдернулась, и я услышала «хе–хе–хе–хе» — никогда бы не поверила, что придет день, когда этот звук приведет меня в такой восторг.

Я вытащила руку и расплющила на кафеле лицо. Салли двигалась — я бы сказала, она двигалась вся, потому что если я разбухла, то она походила на оползень. С облегчением вернувшись в нормальное состояние, то есть став холодной, циничной и злой, я смотрела на ее живот, гигантской складкой стекавший на колени. Ее ноги были согнуты, как у чудовищного младенца, потому что избыточный жир не давал суставам до конца разогнуться, а гноящиеся трещины, как варикозные вены, спускались от икр до щиколоток, по объему не уступавших ягодицам.

Не будем забывать, что я лежала, естественно, нагишом, распластавшись по кафельному полу, чтобы заглянуть повыше в щель из–под двери, и в этом–то положении я попыталась привлечь внимание Салли, позвав ее по имени сдавленным, в виду вышеописанных обстоятельств, голосом. Выдавилось следующее:

— Салли, малышка моя, Салли, умоляю, открой дверь. Я не буду сердиться.

И вдруг я услышала совсем рядом какое–то цыкание. Я вздернула голову, и угол душевой двери пришелся мне прямо в висок. Мне все–таки удалось приподнять голову, и я заметила сидящую на пятках с густо намазанными хной волосами пожилую арабку, обмотанную пестрыми тряпками, с татуировкой на лбу и жирно подведенными глазами: свое призывное цыкание она сопровождала движением раскрытой ладони, сжимая и разжимая пальцы.

— Если эта Салли твоя возлюбленная, ты ведешь себя, как дура.

С ее забавным акцентом получилось что–то вроде «сли сали туя возбля, ти вьешь ся как дюря», но она так лучилась добрыми намерениями, что я немедленно открестилась от самой себя.

Вскочив, я затрясла и головой, и руками, пытаясь выразить отрицание, будто обращалась к умственно отсталой.

К счастью, я быстро опомнилась и внятно объяснила, что НЕТ, нет, нет и нет, просто моя приятельница заперлась в душе.

Подняв руку ладонью вперед, на манер индейского вождя, арабка сделала мне знак не дергаться, поднялась с завидной гибкостью, вытащила из густых волос длинную шпильку, разогнула ее, потом согнула заново. Я осталась стоять перед ней, и попытавшись прикинуть, какую именно часть тела прикрыть руками в первую очередь, в конце концов расслабилась, заразившись ее безмятежностью, и довольствовалась тем, что глядела на нее, свесив руки. Она по–своему разрушила еще один барьер, приняв меня без всякой задней мысли во всей моей неприглядной наготе.

Она подошла к двери. Проблема заключалась в том, что до задвижки было не добраться. Женщина, нахмурившись, оглядела меня, покачала головой и помогла мне согнуться в позе табуретки. Потом залезла мне на спину, перегнулась, и через пять минут я услышала, как сдвинулась защелка.

— Уметь надо, — заключила она, втыкая волшебную шпильку обратно в свою шевелюру.

Освобожденная дверь провернулась на петлях, открываясь внутрь, с нашей спасительницы, оставшейся висеть на створке, один за другим сползли покровы, оставив ее нагой, и трубный голос заорал:

— Здесь вам не «Крэзи Хаус»[20], всему есть свои пределы, вы что, совсем рехнулись?

Никогда нельзя ставить крест на человеке. Надзирательница обладала блистательным воображением.

В конце концов все стало на свои места. Нейлоновая кофточка раздала нам полотенца, и я добралась до душа, где Салли выламывалась, как ребенок, который делает вид, что боится щекотки, мечтая, чтоб его пощекотали. Я была не в том настроении, чтобы шутить, а в руке держала такой жбан шампуня, который любой смех превратит в слезы.