Журналист издания «Индепендент» Анджела Ламберт сумела взять у Светланы интервью в марте 1990 года вскоре после ее прибытия в Лондон. Должно быть, Ламберт удалось задеть что-то хорошее в душе Светланы, поскольку та говорила с ней с редкой искренностью. Светлана сказала, что рассталась с «розовой мечтой» избавиться когда-нибудь от своего клейма дочери Сталина, добавив при этом, что то была «отчасти моя вина».

Вряд ли о Светлане справедливо говорить, что она что-то делала «пассивно», но так она выразилась о себе сама.

Те, кто знали Светлану еще «кремлевской принцессой», думали, что она выросла сказочно избалованной. Но на самом деле, в нее, как и во всех советских граждан, был вложен строгий этикет послушания. Советы распоряжались, где жить, где работать, куда нельзя было поехать. Светлана постоянно ожидала от кого-то, от своих защитников, учителей, советчиков, каких-нибудь наставлений, как ей быть дальше. Именно это она имела в виду, говоря о своей «пассивности». Но одновременно она сердилась на них за попытки вмешиваться в ее жизнь и на себя – за то, что позволяла проделывать это с собой. «Я никак не могу стать самостоятельной», – жаловалась Светлана. Притом она не замечала, что раз за разом давала отпор всем подряд.

Светлана поделилась с Ламберт своей мечтой:

Она разгладила своими нежными руками скатерть на столе, за которым они сидели с Ламберт, и улыбнулась корреспондентке: «Это такая вот тяжелая жизнь, моя дорогая: и слушать о ней тяжело, и жить ее тоже».

В ноябре того же года Светлана послала Розе Шанд поздравительную открытку на Рождество, на которой написала: «Моя любимая Роза! Мне кажется, я, наконец, жива после этого кошмарного года. Теперь все будет хорошо». Однако ее оптимизм приобретал фальшивые нотки, слышимые даже ею самой.

Глава 34

Никогда не надевай узкую юбку, если захочешь покончить с собой

Третьего мая 1991 года друг Светланы Ежи Косинский покончил с собой. Он надел себе на голову пластиковый пакет и задохнулся в нем насмерть, оставив предсмертную записку: «Я готовлюсь поспать подольше, чем обычно. Пусть это будет вечность». Она была по-настоящему потрясена, прочитав в лондонских газетах о его смерти. В голове проносились счастливые моменты, когда Светлана с Ольгой гостили у него в Нью-Йорке, а Ежи взял их покататься на конной повозке по Централ-парку – пока они ехали, его жена Кики фотографировала. Он подарил Светлане экземпляр своего романа «Раскрашенная птица», подписав его: «Светлане, которая понимает». Что же она понимала? Ей должно было быть известно, что с 1982 года Косинский жил под гнетом обвинений в плагиате, в использовании труда «литературных негров», а также преднамеренного искажения фактов своих воспоминаний о Холокосте. Защитники Косинского, например, политик Збигнев Бжезинский, говорили, что он был оклеветан коммунистическим правительством своей родной Польши. Это ли то самое, что понимала Светлана, так же опороченная советскими коммунистами? Однако она была уверена, что у Ежи была прекрасная жизнь: красавица жена, хорошее жилье, его книги публиковались. И вот он свел счеты с этой жизнью.