Читаем Дочь Сталина полностью

Репрессии продолжались, Светлана волновалась за друзей, власти арестовали очень многих, и жаждала узнать хоть какие-то новости о детях. Она знала, что комсомол и коммунистическая партия будут особенно жестко давить на молодежь – даже самое слабое противодействие может привести к исключению из университета. «Все это серьезно осложняет мои контакты с детьми, – писала она Фишеру. – Это неизбежно. Я стараюсь избегать опасностей. Я только пытаюсь узнать, подавала ли Катя документы и поступила ли в МГУ».

На расстоянии отношения с Фишером складывались легче. Она посылала ему длинные письма, пыталась ответить на его вопросы о членах Политбюро, например, о Жукове или Микояне, и заверяла его: «Не беспокойся, мой дорогой Луис! Я нежно обнимаю тебя, как и всегда. Целую твои дорогие глаза, руки, лицо». В конце августа Луис был на пляже в Тунисе, редактируя рукопись своей книги, и посылал Светлане короткие записки с почтового отделения в отеле. Она отвечала ему длинными письмами, полными любви.

Одним из приятных событий этого лета было то, что Светлана нашла подходящий дом на Уилсон Роад, который решила купить. Кеннаны заметили объявление о продаже и поспешили к ней, чтобы Светлана не упустила такой шанс. Она решила посмотреть дом, потому что он был недалеко от Байард Лейн, где жил Фишер, а когда увидела, то немедленно решила, что должна здесь жить. Она была несколько напугана ценой дома – шестьдесят тысяч долларов, но для Принстона это было нормально. У Светланы было пятьдесят тысяч долларов, полученных авансом за ее новую книгу, но ей пришлось просить еще десять тысяч у своих нью-йоркских адвокатов. Ее начинало раздражать, что приходится просить, чтобы получить свои собственные деньги.

Дом номер пятьдесят на Уилсон-роад был типичным новоанглийским каркасным домом, небольшим и удобным, с большим рабочим кабинетом, закрытым крыльцом и симпатичной терраской, выходившей на маленький задний двор, засаженный кизилом, форзицией, дикими яблонями и кустами сирени. Дом напомнил Светлане о даче в Жуковке, где она все лето жила с детьми. Даже комнаты наверху были расположены так же, как комнаты Кати и Иосифа. «У меня странное предчувствие по поводу этого дома, – говорила она Фишеру. – Странные аналогии: он милый и грустный. Этот дом словно зовет меня, словно хочет стать моим. Эти комнаты наверху как будто ждут моих детей. Я не могу описать, на что похоже это чувство». Светлана устала жить в чужих домах, и Фишер, наконец, узнает, как выглядит ее собственный стиль. Она должна была переехать в новый дом двадцатого декабря.

Фишер должен был вернуться из Туниса семнадцатого сентября. Светлана пришла к нему домой с цветами, чтобы поздравить его с возвращением домой. Когда его экономка миссис Даффс впустила ее, Светлана увидела на полке нижнее белье Дейдры Рэндалл, которая работала «научным сотрудником» Фишера. Светлана в ярости написала Фишеру о «свидетельстве [его] лжи» и потребовала, чтобы он выбрал одну из них. Письмо она закончила так: «Я никогда не ожидала, что ты будешь так нечестен со мной».

Но в этой мыльной опере, в которой Фишер был режиссером (это, должно быть, захватывающе, когда женщины за тебя дерутся), она могла ожидать именно этого. Как это всегда и бывает, женщины стали друг другу врагами. Рэндалл холодно сообщала Фишеру, что звонит Светлана – в ее голосе звучал «тщательно отработанный зловещий тон, как у героев фильмов Эйзенштейна» – и спрашивала: «А ты еще носишь свою нарядную ночную рубашку?» Она извинилась перед Фишером за то, что взорвалась, когда Светлана ответила: «Ну, конечно же, нет. Я почти всегда была в постели голая». Нападки Рэндалл на Светлану отдавали дешевкой:

Светлана решила прервать эти отношения и написала Фишеру, что им лучше будет расстаться. Но ей не так-то легко было покончить со своими чувствами к нему. К концу октября она жаловалась: