Мама прижала руки к груди. Серые хлопья теста упали на пол.

– Что-то с Гейзель? С Юлиусом?

Папа взял ее за плечи:

– Умойся и собирай сумки. Гейзель… (У мамы задрожала нижняя губа.) Она больна, – закончил он.

– Больна? – переспросила мама. На юбке белели мучные пятна. – Там эпидемия лихорадки? (Йозеф отвел взгляд.) Когда мне гадали, вышла корова, – прошептала она. – Доверов порошок и чай ей помогут. – Она сморгнула слезу. – Кто останется в пекарне?

– Элси тут без нас управится, – объяснил папа. – Но на дорогах опасно. Я слышала сводки…

Папа погладил ее по щеке:

– Мы нужны Гейзель.

– Я еду с вами, фрау Шмидт, – сказал Йозеф. – Я буду вас защищать.

Девятнадцать

Кладбище Св. Себастьяна

Гармиш, Германия

23 мая 1942 года

Йозеф пришел на кладбище к вечеру. Дикие маки цвели между плитами и гранитными крестами. Закатное солнце удлинило тени, цветы казались выше и ярче. Они колыхались от каждого ветерка, радужными лепестками словно тянулись в небеса к незримому.

Йозеф провел день с герром Шмидтом за ваттеном[45] и кексом с изюмом и, возвращаясь обратно, вдруг увидел указатель: «Кладбище Св. Себастьяна». Смерть Петера все еще омрачала его сны, призрак часто мучил его, но он привык. Помогали метамфетамины и выходные в Гармише. Город стал ему знакомым, почти родным, но прийти на кладбище он покуда не осмеливался. Да и зачем, ведь пепел Петера развеян западным ветром и, скорее всего, смешался с землей где-нибудь в мюнхенском Хофгартене, и растут на нем теперь гвоздика и болиголов. Йозеф представлял себе, как люди гуляют по траве, не подозревая, что топчут прах человека по имени Петер Абенд.

Он и сам не знал, что привело его сюда. Но вот перед ним скромная плита: «Петер Клаус Абенд, любимый. 1919–1938».

Вокруг дат – сухой венок из маргариток. Наверное, Труди повесила. У Йозефа не было ни братьев, ни сестер. Отец погиб в автокатастрофе, Йозеф по малости лет его не запомнил. Мать, овдовев, ожесточилась и стала суровой поборницей дисциплины. Она верила, что тяжкий труд и прилежание помогут им снова найти счастье; поощряла Йозефа, когда он вступил в юнгфольк, и дожила до его присяги. Умерла через два года после его переезда на восток, в Мюнхен. Ее нашла подруга, соседка, – окоченевшее тело залито кровью от шеи до живота. Доктора сказали: острый туберкулез. Йозеф давно не был дома и редко говорил с матерью, так что и не помнил, кашляла она или нет. Она отменно вышивала цветы, и Йозеф, заплатив немалые деньги, украсил ее гроб всеми цветами, какие вспомнил. Решил, что ей бы понравилось.

Ярко-красный мак трепетал над плитой. Кто будет горевать, когда умрет Йозеф? У него нет сестры, чтобы сплести венок из маргариток, нет братьев, чтобы продолжить род. Друзей много, но если его не станет, они не так уж огорчатся. В меркнущем свете дня, стоя над могилой Петера, он попытался вообразить собственные похороны. Хозяйка квартиры в Мюнхене, конечно, придет из уважения и чувства долга. Может быть, парочка девиц, за которыми он ухаживал. Фрау Бауманн будет плакать, но не придет: все знают, что она проститутка, на похоронах мужчины ей не место. Во всяком случае, она будет горевать, может быть, больше других; это согрело его. Может быть, придут Шмидты. Он сблизился с герром и фрау Шмидт и наблюдал, как Элси из неуклюжей девочки расцвела в юную женщину. Они люди настоящие, чувствуют искренне. Да, они придут. Он представил себе, как Элси стоит с букетом васильков и утирает слезы платочком. Прекрасна даже в скорби.

– Ты умнее, чем я думал, – сказал он вслух, потряс головой и рассмеялся – как странно говорить с мертвецом, которого к тому же нет в могиле. Но в мыслях-то есть.

По слухам он знал, что Гейзель еще очаровательнее сестры, и репутация щедрой любовницы шла ее красоте. Он хотел приехать в Лебенсборн в Штайнхёринге – не для того, чтобы стать компаньоном, но надеясь чем-то помочь Гейзель и сыну Петера. Его прошение отклонили: недостаточно здоров. Женщины Лебенсборна охранялись так надежно, что и сотня крепелей не склонила секретаршу архива выдать ему личное дело Гейзель. В общем, Йозеф бросил добиваться свидания. Его мигрени не отступали, дозы увеличивались.

Он не спал ночами, подсчитывая, сколько боли причинил: невеста, овдовевшая до свадьбы; две семьи – Шмидты и Абенды; изгнание дочери; сын без отца, да и любовь к Хохшильдам не вполне ушла из его сердца. На верности Рейху все это, впрочем, не сказывалось. Он вновь и вновь прокручивал ту сцену в Хрустальную ночь, оправдывая себя, и приходил к выводу, что хоть Хохшильды и были евреями, Петер поступил безрассудно. Йозеф не жалел о своей ярости – лишь о том, что не сдержался. Смерть Петера была ошибкой, этого он не мог отрицать и не мог себе простить. «Очень вредно отрицать факты, которые существуют»[46] – так написано в «Майн кампф».