Читаем Дневник. Том 2 полностью

Нина Меерсон – очень умный и хороший человек, я оценила ее во время блокады, мы вместе работали медсестрами на Моховой. Она ведет драматические кружки подростков в Доме промкооперации и занимается с этими детьми не только как режиссер, но и как педагог. Она заметила, что одна 13-летняя девочка, очень способная, хорошая, чистая девочка, неважно учится в школе. Она попробовала ее расспрашивать, но та отмалчивалась. Наконец однажды она расплакалась и призналась, что ей совершенно нет времени учить уроки. «Я могу учиться только часов с трех ночи, но я засыпаю, а у мамы больное сердце, она не всегда может меня разбудить в 6 часов утра. А вечером свет тушат в 9 часов, и пока все мужики со своих баб не слезут, зажигать свет нельзя!»

Живут 4 семьи в одной комнате.

Сколько преступлений, даже убийств происходит на этой почве. Половина судебных процессов по жилищным вопросам.

На суде до нашего дела разбиралось такое: мать жила с сыном в одной большой комнате. Это был не родной сын, а приемыш, усыновленный, когда ему было два года. Он женился. Невестка не поладила со свекровью, и решили обменять эту комнату на две, причем сын нашел для обмена себе хорошую комнату, а матери комнату в 12 метров без топки, в квартире без ванны. Мать подала в суд и заявила, что эта комната ей не подходит. Суд ей отказал. А проживала она в своей комнате 30 лет!

Почему я не отдаю Гале всю комнату? Тут много причин, коренящихся в ненормальности всего положения.

Она не скрывала, что, получив комнату, тотчас же ее обменяет. Кто к нам вселится? Многочисленная ли семья, пьяные ли люди, проститутки, все может быть. Это первое. 2-е. При существующем положении я не могу своих потомков лишить хотя бы и трех метров в угоду абсолютно недостойной еще новых жертв с моей стороны опустившейся Гали. В 45-м году летом или осенью я ездила с Марой в Детское Село, чтобы встать на учет для получения им комнаты взамен их площади в сгоревшем за войну доме. Счета на эту комнату целы у меня до сих пор. В конце 45-го приехала Евгения Павловна. Я их всех просила хлопотать о комнате. Они ничего не сделали. А я тогда, чтобы их содержать, работала в двух местах и переводила Стендаля.

Гораздо проще отобрать у меня готовое.

Когда возмушенная Наталья Сигизмундовна, Марина свекровь, спросила Галю, неужели Мара знает о том, что ты подала в суд на Любовь Васильевну? – «Мара знала и советовала». Да и мать знала.

Эту семью надо вычеркнуть из памяти. Незадолго перед этим судом, печальной памяти, я была с Натальей Васильевной на докладе А.И. Клибанова в Пушкинском Доме о еретике XV века Иване Черном. Клибанов считает, что еретическое движение той эпохи в Новгороде и Москве есть начало русского гуманизма и антиклерикализма. Этот Иван Черный бежал за границу, а в 1504 году загорелись первые костры инквизиции.

Клибанов в два срока пробыл 12 лет в концентрационном лагере. Осенью этого года[672], как-то вечером, его вызвали в контору и объявили, что он свободен и может уходить, не имеют права его задерживать. Лагерь был в 60 верстах от Норильска. Он еле упросил, чтобы ему разрешили остаться до утра. Ему показали бумагу, где было написано: «Освобождается за отсутствием обвинения».

И вот, пробыв последний раз 7 лет в ужасающих условиях концентрационного лагеря с номером на спине и на колене, он сохранил всю силу духа, чтобы продолжать работу, от которой был насильственно отстранен в 47-м году.

27 января ко мне зашла А.А. Ахматова. Ее сын написал в ссылке докторскую диссертацию о Гуннском царстве. О его возвращении хлопочет проф. Струве, ссылаясь на то, что не осталось совсем ученых, тогда как на Западе их очень иного. Мне кажется, только русские обладают такой внутренней духовной силой сопротивляемости. Кто-то, не помню кто, чуть ли не Leroy-Beaulieu, писал когда-то об improductivité slave[673]. Это после Л. Толстого, Достоевского, Мусоргского. Я думаю, славянская productivité[674] в духовном плане.

В секторе древней русской литературы, где читал свой доклад Клибанов, было человек 12 – 15 разного возраста, больше молодых. И мне было так радостно видеть в этих молодых людях такой большой интерес к докладу, такие знания в этой сфере, знаний Священного Писания. В особенности радостно после наблюдений за Галиной компанией. Интересов никаких. Пускают репродуктор во всю силу, крутят пластинки с романсами Шульженко, а теперь с песней «Бродяги»[675], жестоко пьют, даже в театр не ходят, не читают.

Клибанов упомянул о легенде, которую когда-то мне рассказал Кушнарев, с той разницей, что Христофор Степанович называл Авгара царем Армянским, а Клибанов Эдесским. Авгар, узнав о Христе и о гонениях, им претерпеваемых, послал ему письмо, приглашая прийти в его царство. Иисус отказался. Тогда Авгар прислал к нему художника, чтобы написать его портрет. Сколько художник ни старался – ничего не выходило. Тогда Христос взял холст, приложил к своему лицу – и подал художнику готовый портрет. Таковó происхождение «Нерукотворного Спаса».