Читаем Дневник. Том 1 полностью

навсегда застыли в воздухе, который пронизан скупым и хо

лодным, разреженным и ясным светом. Мчатся всадники,

рвутся в бой пехотинцы, руки подняты, жесты судорожны, па-

450

дают раненые, сшибаются войска, бесшумно, безмолвно парит

Победа, полная дикой и зловещей неподвижности насилия.

Глядя на этот натянутый холст, на это мертвое поле сраже

ния, кажется, что видишь одновременно и сияющий апофеоз

Действия, и холодный труп Славы и словно начинаешь слы

шать глухой шум этой битвы душ и видеть бледные очертания

скачущих теней на краю призрачного небосвода.

Воскресенье, 10 января.

< . . . > Говорят, истина вызывает досаду у человека,

и вполне понятно, что вызывает досаду, ведь она не радостна.

Ложь, миф, религия гораздо более утешительны. Приятнее

представлять себе гений в виде огненного языка, чем видеть в

нем невроз. <...>

13 января.

<...> Сила древних зиждилась на мускулах, сила современ

ного человека — на нервах. Труд развивается от Геркулеса к

Бальзаку.

В эти дни изнурительной работы над нашей пьесой, правки

корректур, сменяющейся переговорами с издателями, — дни,

полные раздумий и деловых забот, — я с беспокойством спра

шивал себя: а что, если тяготы этой жизни возобновятся в

жизни иной? Бывают дни, когда я опасаюсь, что у бога есть

только ограниченное количество индивидуальных душ, перехо

дящих снова и снова из мира в мир, как все одни и те же цир

ковые солдаты * — от кулисы к кулисе.

27 января.

Мне внушают отвращение рассудительность и либерализм

правительства. Никакого гелиогабализма *, никаких причуд.

Только скандалы, почти благопристойные. Благоразумные дей

ствия, здравые суждения. Империя, власть должны быть пра

вом на безумие. < . . . >

Рассматривая гравюру XVI века — изображение укреплен

ного города, — я думал о том, что города, как и богов, создает

страх. Первый город был построен для защиты от убийства и

грабежа. Всякое общество возникает из потребности в жандар

мерии.

29*

451

Нам хорошо, мы наслаждаемся состоянием, которого очень

давно не испытывали, так что совсем от него отвыкли. Покон¬

чено с лихорадочной тревогой, с беспокойством, с нетерпели

вым ожиданием. Безмятежность, отдых, полный чувства удов

летворения. Не начало ли оздоровляющего действия успеха?

6 февраля.

Вчера мне рассказали об одном прекрасном поступке; в ли¬

тературе из этого можно было бы сделать нечто весьма краси

вое и драматичное. У юного г-на д'Орменана, очень бедного,

есть дядя, который должен оставить ему все. Дядя умирает;

юноша вступает во владение сорока тысячами ливров ренты.

Широкая жизнь. Пирушка с приятелями в дядином замке. До

ставая из старого шкафа бутылку старого вина, он обнаружи

вает завещание, лишающее его наследства; возвращается

к друзьям, ничего не говорит им; а после оргии отправляется

к своему нотариусу и вручает ему духовную дяди. Нотариус

разъясняет ему, что это глупо, что начнется тяжба, что об-

щины-наследницы все равно ничего не получат и что надо тут

же, не откладывая, сжечь завещание. Он не хочет. Завещание

предается гласности. Процесс. В день решения дела в Государ

ственном совете он не выказывает нетерпения, преспокойно

обедает с приглашенными друзьями у Дюрана. Он выигрывает;

больной чахоткой, уезжает в Египет, где умирает.

Человек, столь внезапно разорившийся, по собственной

воле, из-за своей чести, — можно что-нибудь сделать из этого.

14 февраля.

<...> Фейдо мне рассказал, что г-жа Перейр ежедневно

выходит, чтобы творить милостыню до четырех часов пополу

дни. Есть что-то пугающее в этом постоянстве, в этой пункту

альности сострадания, в этом ежедневном отправлении благо

творительности. Слишком уж тут чувствуется банковский ка

питал, умиротворяющий бога по четыре часа в день.

18 февраля.

< . . . > Мюссе: Байрон в переводе Мюрже.

Суббота, 27 февраля.

Он идет, он медленно приближается мелкими скользящими

шажками, весь словно из цельного куска. Так подползает пре-

452

смыкающееся, так движется хамелеон, — сонный, ледяной вид,

крохотные тусклые глазки, и кожа вокруг них вся в складках

и морщинах, как веки ящерицы. Он не подходит к людям; он

чует преграду на своем пути, останавливается в нерешительно

сти перед человеком и, стоя вполоборота, не поворачивая го

ловы и глядя прямо перед собою, произносит первые слова

гнусавым голосом с немецким акцентом. Затем ищет, что же

сказать дальше, по-прежнему не двигаясь, с блуждающим взо

ром. Человек ждет — молчание. Он застыл в замешательстве.

По прошествии нескольких секунд достает носовой платок,

флегматично вытирает рот, роняет еще какое-то слово и идет

дальше. Иногда в его блеклых голубых глазах проскальзывает

бледная улыбка, неясный отблеск. Он в штатском: фрак, шляпа,

два бутона розы в петлице и лента Почетного легиона через

плечо. Ave Caesar! 1 Это — он.

«Зловещий!» — вот какое определение приходит на ум при

виде его. Готье говорит, что он похож на циркового наездника,

уволенного за пьянство. Есть что-то общее. Зловещий, несу

разный, изнуренный, беспощадный. Он напоминает еще прой

доху, из тех, что можно встретить в низкопробных немецких