Читаем Дневник. Том 1 полностью

сестра принцесса Матильда; немного подальше — его любовница

Жанна де Турбе... полный парад. Только в наше время можно

наблюдать такое явление, как придворные Аристофаны.

Г-н Ожье — один из них. Нельзя отказать ему в большой сме

лости, когда он нападает на врагов правительства, и в большом

мужестве, когда он высмеивает побежденных.

Да, такова будет роль Империи в истории Прогресса: она

наложит на все, даже на французское остроумие, печать низо

сти, придаст всему привкус полицейского участка, гнусные,

подлые черты агента-провокатора. Памфлет окажется одним из

видов кантаты. Ювеналы пишут по подсказке, Мольеры метят

в сенаторы.

4 декабря.

Бабушка маленьких девочек Мишель сама шьет для их

кукол нижние юбки, чтобы внучкам не пришли в голову недо

зволенные мысли! < . . . >

391

Среда, 10 декабря.

«Саламбо» — это высшее, что может быть достигнуто с по

мощью труда, одного лишь труда. Шедевр прилежания, и

только. < . . . >

Суббота, 13 декабря.

Мы получили от принцессы Матильды весьма любезное

письмо со всякими комплиментами по поводу нашей «Женщины

в XVIII веке», а также приглашение пожаловать к ней сегодня

на обед.

Поднимаемся на второй этаж, в круглую гостиную: красные

панели, увешанные всякими рамочками, повыше — зеркала

с резьбой.

Здесь уже ожидают прибывшие раньше нас Гаварни и Шен-

невьер. Вскоре из личных покоев принцессы появляется Нье-

веркерк, потом сама принцесса, потом ее лектриса, г-жа Дефли.

За столом нас всего семеро. Если бы не серебряная посуда

с гербами ее императорского высочества, да не эти важные бес

страстные лакеи, настоящие княжеские лакеи, которых словно

заводит по утрам какой-нибудь Вокансон, ничто не напоминало

бы о том, где мы находимся, — настолько просто себя чувст

вуешь, так свободно, непринужденно, даже игриво течет беседа

за столом.

Все это, конечно, не имеет и отдаленного сходства с боль

шими или маленькими салонами прошлого: здесь уже XIX век

в чистом виде. Принцесса — настоящая современная женщина,

артистическая натура, а это совсем не тот тип, что виртуозка

XVIII века. Разница огромная: там была прелесть женствен

ности и ума, здесь подкупающее вас стремление быть чистосер

дечной, доброжелательной, близкой к вашей среде, — в раз

говоре с вами она не боится употребить словцо из жаргона

художников, говорит все, что ей только придет на ум.

В этот раз принцесса понравилась мне несравненно больше,

нежели в первый. Она чувствует себя равной среди мужчин.

Она доверчива, откровенна — и благодаря этому сильно выигры

вает. Горько сетует на то, как понизился умственный уровень

современной женщины по сравнению с теми, которых мы рисуем

в своей книге, жалуется, что не может найти женщины, которая

проявила бы интерес к искусству, литературным событиям и

пусть не по-мужски, но почувствовала бы влечение к чему-

нибудь высокому или редкостному, — передаю то, что она гово

рила, своими словами. Она рада была бы принимать у себя

395

всех умных женщин нашего времени: «Ну, хотя бы мадемуазель

Рашель, боже мой, с какой радостью я принимала бы ее! Ведь

среди женщин, которых я принимаю, с которыми приходится

встречаться, ни с одною нельзя по-настоящему поговорить.

Войди сейчас кто-нибудь из женщин, я вынуждена была бы не

медленно переменить разговор, — да вы сами сегодня убедитесь...

А госпожу Санд я готова пригласить в любое время».

— С ней умрешь со скуки, — говорит Ньеверкерк.

В принцессе чувствуется большая благожелательность,

искреннее стремление быть в курсе всего, и притом в разных

областях; без тени предрассудков, даже с каким-то удоволь

ствием она говорит то, что не принято в ее среде; изо всех сил

старается окружить себя художниками и писателями, не очень

их понимает, но немного доверяет и верит на слово, что их

следует почитать. Но в наше время большего нельзя и тре

бовать. <...>

Воскресенье, 14 декабря.

<...> В современном обществе, в нынешних салонах искус

ство беседы окончательно выродилось. Она растекается теперь

на отдельные разговоры, как река на ручейки. Почему? Потому

что в салонах не стало равенства. Важная особа не снизойдет

до беседы с человеком маленьким, министр не станет разгова

ривать с господином без орденов, знаменитость — с личностью

безвестной. Прежде каждый, кто был принят в салоне, свободно

заговаривал с любым, кто окажется рядом. Ныне салон — это

пестрая толпа, где каждый разыскивает своих.

Человеку свойственно сожалеть о прошлом. И ничто не

говорит яснее о характере и, в особенности, о складе ума чело

века мыслящего, чем эти сожаления, это томление по прош

лому, эта устремленность духовного взора в минувшие вре

мена, эта тоска по утраченному раю, представление о котором,

в зависимости от темперамента человека, связывается с той или

иной исторической эпохой.

Флобер, тот тоскует по грубому варварству, по господству

силы, по нагому телу, покрытому грубой татуировкой и обвешан

ному стеклянными побрякушками, по жестоким, первобытным

инстинктам, по битвам, по кровавым потрясениям, по временам

героическим и диким.

Сен-Виктор кажется изгнанником из Древней Греции. Он