Читаем Дневник. Том 1 полностью

томится по ее городам, где было больше статуй, нежели граждан.

XIX век кажется ему глухой провинцией, отстоящей далеко-

396

далеко от Афин. Ему не хватает Фидия, и неба Ионии, и фило

софов.

А мы — нас словно переехали колеса Революции. Порой,

когда мы пристально всматриваемся в самих себя, мы кажемся

себе эмигрантами из XVIII столетия. Мы как бы выходцы из

этого пленительно-изысканного века с его тончайшим вкусом,

с его безудержным остроумием и восхитительной развращен

ностью, — века самого умного, самого просвещенного, когда так

процветала учтивость, изящные искусства, сладострастие, во

ображение, милые прихоти; века, наиболее человечного (то есть

наиболее далекого от природы) из всех, какие когда-либо суще

ствовали в мировой истории. < . . . >

Четверг, 18 декабря.

Открываю дверь в гостиную Жанена в его загородном до

мике. Он слышал, как мы позвонили, это совершенно очевидно:

он читает нашу «Женщину в XVIII веке» и что-то слишком уж

внимательно, — конечно, он взял книгу в руки только сейчас,

когда мы поднимались по лестнице. Обещает посвятить нам

свой ближайший фельетон в «Эндепанданс». Ради кого? Не

ради нас! Тогда против кого? Ведь каждый фельетон Жанена

подсказан каким-либо злым умыслом.

Я заговорил о рисунках Гюго, только что появившихся в

печати *. «А у меня, — сказал он, — есть один великолепный его

рисунок к «Легенде веков». Он тут же показал мне этот рису

нок, довольно хороший в самом деле и довольно мрачный — все

тот же неизменный готический замок на фоне черного неба,

пронизываемого молниями.

Я похвалил его великолепное собрание современных авто

ров в превосходных изданиях и сказал, что ни у кого другого

нет такой коллекции. «Да, — ответил он на это, — никто еще не

подумал, что книги, которые мы пишем, когда-нибудь будут

древностью...»

Рассказывает нам, что на днях он диктовал своему секре

тарю, — он теперь уже не пишет, а диктует, — и вдруг замечает,

что тот прервал работу. «Что случилось?» — В ответ секретарь

указал ему на стенные часы. «Уже пять часов, — сказал он, —

а мы с вами начали в одиннадцать». — Да, представьте, я ухит

рился продиктовать безостановочно шесть часов подряд и, сам

того не замечая, сделал вместо одного фельетона два. Честное

слово, я почувствовал себя таким гордым, будто одним выстре

лом попал сразу в две мишени!» Неплохо сказано: так хва

стаются победители на ярмарочных состязаниях.

397

Мы спускаемся по его деревянной лесенке и слышим, как

он, оставшись один, поет там во все горло, чтобы доказать нам,

как он молод и бодр. Так старцы румянят себе щеки, желая

скрыть, что одряхлели и выдохлись! <...>

Не происходит ли с годами в нас самих процесс того отбора,

который потомство производит по отношению к прошлому,—

строгий процесс проверки, окончательных приговоров, безус

ловной оценки? Я несколько раз перечитываю двадцать стро

чек из «Госпожи Бовари» — и не знаю, может быть, так на

строило меня недавнее чтение «Саламбо», — но мне вдруг бро

сился в глаза этот чисто материальный способ описания тыся-

честепенных подробностей, преподносимых как на блюдечке,—

и все показалось таким фальшивым, нелепым, натянутым, убо

гим. Вот не думал, что это так недалеко ушло от «Фанни»...

20 декабря,

< . . . > Государи удостаивают официальных визитов только

денежный мешок, только миллионеров. Ни один государь ни

разу не посетил ни одного великого человека. Если тот при

смерти, он велит иногда узнать о его здоровье, если умер, —

присылает карету, чтобы она представляла его особу на похо

ронах. Но к деньгам он ходит в гости самолично, ибо это един

ственная сила, которая под стать его собственной. И так ведется

вот уже три столетия: Людовик XIV и Фуке, Людовик XV и

Буре, Наполеон III и Ротшильд. <...>

21 декабря.

< . . . > Во время охоты в Феррьере Император выстрелил в

фазана, и тот вдруг закричал: «Да здравствует император!»

Оказалось, что это попугай, которому Лами перекрасил перья.

Не за это ли Ламп получил орден Почетного легиона?..

Мало! < . . . >

Суббота, 27 декабря.

Оригинальность состоит вовсе не в том, чтобы искать ори

гинальное в Карфагене, а в том, чтобы обнаружить его рядом

с собой. Чувствуется в этом нечто провинциальное. Все равно

что отправиться на Восток ради того, чтобы удивить руанцев.

Я определил бы Флобера двумя словами: гениальный... провин

циал. < . . . >

ГОД 1 8 6 3

3 января.

У Маньи *. — Книги, которые мы пишем, жанр, в котором мы

работаем, все это, видимо, произвело на Сент-Бева боль

шое впечатление. Та атмосфера искусства, в которой мы жи

вем, смущает его, тревожит, влечет. Он достаточно умен, чтобы

понять, сколькими новыми красками способны обогатить рома

ниста и историка эти, доселе неизвестные в истории элемен

ты — и он желает быть в курсе дел. Он осторожно задает во

просы, пытается подбить на разговор, просит снисхождения к

его опубликованной в понедельник статье о братьях Ленен. Он

так мало знает, но рад был бы знать побольше... < . . . >

4 января.

<...> Просмотрел восемьдесят листов «Испанской войны»

Гойи. Кошмары войны. Особенно страшен один лист — он оста