Читаем Дневник. Том 1 полностью

лось. Под этими непроницаемыми чертами — кровоточащие

раны еще живых, жгучих страстей. И если вдруг обернешься,

увидишь, как медленно поднимаются глаза и смотрят тебе вслед.

В спину тебе впиваются сотни любопытных женских взглядов.

386

И глаза уже не опускаются — они провожают тебя до самой

двери. Почти у всех красивые, холеные руки.

Самое страшное в этих помещениях, в этой тюрьме, во всем,

что я видел здесь, — это пытка, изобретенная нынешней пени

тенциарной системой, пытка филантропическая и моральная,

далеко превосходящая по своей жестокости пытку физическую;

только она не вызывает ни протестов, ни возмущения, она ни

кого не волнует, потому что наказуемых никто и пальцем не

тронет, потому что здесь нет ни крови, ни криков боли, потому

что пытка эта бескровная: она не калечит тело, а только ковер

кает душу, убивает разум. «Правда, некоторые сходят с ума, и

таких каждый год бывает немало», — с улыбкой сказал мне

супрефект. Эта пытка — молчание! *

Чудовищно! Правосудие не имеет права прибегать к таким

мерам. Пусть убивает убийцу, пусть отдает преступника в руки

палача; но лучше уж вырвать у человека язык, чем запретить

ему говорить! Заткнуть ему рот кляпом молчания — это все

равно что отнять у него воздух, свет. Представить себе только:

тысяча двести живых женщин, существующих бок о бок друг

с другом — и замурованных в молчание! Только пресловутый

Прогресс мог до этого додуматься. В действиях правосудия есть

равнодушная жестокость, в которой оно превосходит де Сада.

Взять хотя бы эту пытку.

Начальник тюрьмы, сменивший к тому времени инспектора,

нервический, желчный субъект с головой щелкунчика, продол

жал знакомить меня с тем, как хорошо содержатся помещения,

как хорошо поставлено дело, обращая мое внимание на прекрас

ные вышивки, выполненные арестантками (и правда — чудес

ные!), показывал их спальни, их узкие тюфячки на деревянных

козлах, грубые серые одеяла, застиранные простыни, белый

ночной чепец и коричневый урыльник, засунутый прямо под

матрац вместе со щеточкой, которой его моют. Между крова

тями всю ночь ходят монахини, это не считая других дежурных.

Открывая камеру, где происходят субботние судилища, на

чальник тюрьмы объясняет, что по отношению к арестанткам

нужны серьезные меры предосторожности. По его мнению, мол

чание превосходный способ укреплять нравственность: «Если

дать им говорить друг с другом, они вконец развратятся, ведь

и так на какие только хитрости они не пускаются, вплоть до

того, что одна, например, додумалась разрезать казенными нож

ницами на отдельные буквы «Отче наш» и «Деву Марию» из

своего молитвенника и сшить из этих букв письмо соседке са

мого непристойного содержания...» При этих словах я вспомнил,

25*

387

что есть ведь еще и эта — страшная! — сторона. Я подумал о

всяких противоестественных склонностях, неизбежно зарож

дающихся и расцветающих в подобных условиях; о необуздан

ной страсти, о вспышках ревности, из-за которых ночью жен

щины встают, бросаются на спящую рядом сотоварку и жестоко

избивают ее своими урыльниками — единственным доступным

здесь оружием. О лесбийской любви, этой неизменной спутнице

женских общежитий, да еще в условиях тюрьмы, о неистовой

чувственности каторжников, — целый день томит их единствен

ная мысль, волнуя кровь, волнуя душу.

Но вдруг одна фраза, сказанная начальником тюрьмы, —

одна из тех фраз, которые внезапно освещают все ужасающей

вспышкой молнии, — вернула мою мысль к этой пытке молча

нием. Оказывается, молчание в конце концов вызывает

у несчастных женщин болезни гортани, языка, и, чтобы избе

жать этого, их заставляют петь в церковном хоре. Итак, они

вынуждены славить господа, чтобы у них вовсе не отнялся

язык.

И словно для того, чтобы еще глубже погрузить нас в эту

бездну унижения и страданий, нам предложили посмотреть са

пожные мастерские, где работают те, кого считают здесь буй

ными. Ко всем прочим испытаниям здесь присоединяется еще

старость — старость, впадающая в детство. Упадок личности отя

гощается умопомешательством. В голове этих женщин постоянно

мерцает мысль о совершенном преступлении. Сознание слабеет.

Здесь есть свои сибиллы, свои мегеры. Полупарализованные

пальцы, тугая сообразительность, детские страхи; движения

души инстинктивны, — так движется тело во время ночных кош

маров; навязчивые идеи. В то время как мы проходили по залу,

одна старуха вскочила вдруг со своего места и, ударив кулаком

соседку, которая пыталась удержать ее, бросилась к начальнику

тюрьмы, умоляя выслушать ее, и тут же стала излагать свою

жалобу певучим, взволнованным, каким-то горестно-покорным

голосом, — голосом вдохновенной актрисы, изображающей отчая

ние и мольбу. Несчастная старуха, в прошлом — повивальная

бабка, приговоренная за производство выкидыша, все повто

ряла с красноречием мономана, что страдает за чужую вину.

Наконец ее душераздирающий голос умолк. Волнение, возник

шее было в зале среди этих легко возбудимых созданий,

затихло.

Еще одна дверь отворилась перед нами; на пороге нас встре

тила монахиня; и вместе с ней мы поднялись наверх. В ком

нате стояло несколько горшков с цветами: это был лазарет. На

388