Читаем Дневник. Том 1 полностью

так хорошо утрамбованные, что там, наверху, на гладком ковре,

по которому ходят и танцуют счастливцы, незаметно ни единой

морщинки.

У входа в тюрьму нас встречает инспектор — толстяк в крах

мальном воротничке, над которым, словно дароносица, возвы

шается круглая голова, один из тех южных типов, что не отне

сешь ни к какому определенному кругу, нечто вроде тюремного

импресарио; с виду добродушный, мягкий в обращении,

усердно превозносящий перед посетителями отеческую забот

ливость тюремной администрации; чистоту помещений, блеск

кастрюль, превосходное качество картофеля.

384

Вместе с ним мы проходим через небольшую комнату —

одновременно швейцарскую и караульную, где па стенах кра

суются засаленные листки бумаги: писанные от руки тюремные

правила; несколько дряхлых, таких же засаленных солдат —

что-то среднее между инвалидом, больничным смотрителем и

тюремным надзирателем — при виде нас поспешно вскакивают;

у них такой допотопный, заплесневелый вид, словно это кара

ульные испанской короны, позабытые на каком-нибудь острове

Баратария *.

И вот мы в помещении, где происходят свидания с арестант

ками. Представьте себе большую комнату, разделенную на три

части. У стены — отделение для арестантки; рядом, за стеклян

ной перегородкой, — стул для дежурной монахини и мотовило

с пряжей; за другой перегородкой — место для посетителей;

таким образом, между арестанткой и посетителем — постоянно

настороженные глаза и уши монахини, нечто вроде живой

решетки.

Затем переходим в столовую; на стене листок бумаги —

рацион, скамьи с ящиками, куда арестантки прячут свою жал

кую посуду, оловянные ложки и остатки еды. Пока мы видели

только нескольких женщин — одни подметали пол, другие что-то

стряпали.

Но вот открылась дверь, обитая широкими блестящими поло

сами железа, — нам показали в ней маленькое, совсем крошеч

ное отверстие — тюремный глазок; открылась дверь, и нашему

взору представилось нечто смутное, однообразное и залитое

неярким светом: ясность, прозрачность, холодная белесая си

нева, свет, падавший из окон, голубизна неба, белизна занаве

сей, желтизна стен отражались на синих, белых, серых платьях

сидевших ровными рядами совершенно одинаковых существ, и

от этого рождалась некая гармония смягченных тонов, которая

в сочетании с равномерным, рассеянным, словно матовым све

том напоминала колорит картин Шардена, холодное, спокойное

освещение его интерьеров.

На стене, прямо против сидящих женщин, над распятием —

белая надпись на синем фоне: «Бог видит меня» — словно боль

шой глаз, бдящий над ними. Налево, на чем-то вроде кафедры,

куда ведет несколько ступенек, покрытых серой дорожкой,

стоит монахиня, главная надзирательница работ, — своей позой,

неподвижными складками одежды, опущенными вдоль туло

вища руками она напоминает средневековые надгробные извая

ния святых жен. Входящие кланяются только ей одной, а затем

надевают шляпы. Странное это производит впечатление — среди

25

Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

385

множества женских существ, находящихся в этой комнате,

женщиной признают только ее одну, почтение оказывают только

той, что носит монашеское платье, как будто тюремная одежда,

в которую облекло остальных преступление, случайный просту

пок или страсть, лишила этих женщин их пола.

Мы идем по узкому проходу между скамьями, ступая по по-

лотняной дорожке, расстеленной на чисто вымытом сосновом

полу. В одном углу работают вышивальщицы, в другом шьют

дамские сорочки, в третьем — всякое белье. На самых дальних

скамьях, откуда раздается оглушительный шум, работают на

швейных машинках.

Все арестантки одеты одинаково: на голове мадрасовый пла

ток в белую и синюю полоску, на плечах такая же косынка,

халаты грубого серого полотна, белый передник. Из-под рукавов

выглядывают черные шерстяные нарукавники, на плече у каж

дой ее номер, вышитый красными нитками; на ногах большие

деревянные башмаки. У мастериц, которые раздают работу,

платки и косынки лиловые, у служительниц — красные. На

стене за спиной у монахини — большая таблица: три колонки

с именами арестанток, над каждой из колонок обозначен вид

работы: «Вышивка по канве», «Домашнее шитье», «Вышивка

гладью».

А там, за окнами, плывет воздух, смеется небо. Там деревья,

там воля, там простор.

Мы проходим мимо арестанток; каждая кажется погружен

ной в свою работу, некоторые низко склонились над нею. Лица

непроницаемы. Эти женщины словно отгорожены от нас стеной.

Бесстрастные, замкнутые, сосредоточенные, но что-то подска

зывает, что это только маска. Большинство выглядят здоро

выми, у них пухлые физиономии, неплохой цвет лица, разве

только чуть-чуть желтоватый, — это здоровье затворниц; некото

рые излишне полны. Не то монахини, не то выздоравливающие

в какой-нибудь больнице. У них упрямые лбы, за которыми уга

дываешь ожесточенность простолюдинок, мужицкую озлоблен

ность. Но все это как бы подавлено, усмирено отупляющей, ни

велирующей совместной жизнью. Ни одного своеобразного или

привлекательного лица. Низменная, угрюмая, простонародная

масса. Грубые физиономии, невыразительные глаза. Но чувст

вуется, что женщины замкнулись в себе. Что-то в них притаи