Читаем Дневник. 2010 год полностью

Говорит о передачах Швыдкого на фоне горящего камина - «пожар в мусоропроводе». Пример темы одной из передач: «Правда ли, что русская литература могла писаться только аристократами?»

«Те, которые раньше запрещали, теперь сидят и разрешают».

Зло и точно говорит о поколении шестидесятников. «Весь проект «шестидесятники» был какой-то фанеркой, прикрывавшей дыру, в которой пропали: Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Гумилев…» Имен было больше, записал не все. «Шестидесятники - выдуманное определение».

О Платонове. «У Платонова есть еще и «Епифанские шлюзы». Это произведение объясняет все, что происходит у нас сейчас».

Говорит как уже небожитель, очень многое здесь в интонации, в манере.

«Все мне дала русская литература».

«Русская книга - это всегда философия».

«Пушкин не переводим, потому что он не модернистский поэт».

«Образованный человек это человек, в котором что-то образовалось».

«В поэзии в советское время было воздвигнуто некоторое количество пирамид…» Сейчас - пыль разрушенных традиций…

«Я член СП с 24 лет и двадцать лет в Союзе не была. Не была никаким делегатом, никаким членом жюри…»

У Мориц удивительно русский и справедливый взгляд.

О Германии. «Мы никому ничего не должны, а нас скоро заставят полюбить Гитлера…»

Вопрос из аудитории: «Что надо сделать, чтобы на поэтическом фронте что-то появилось?» Ответ Мориц: «Надо сбросить жир авангарда. В свое время автор получил свое - свои страдания. Сейчас имеем авангард прикормленный».

Говорит об огромной бедности современного поэтического языка. «Лучшее, что сейчас есть в поэзии, - это переводы с русского. В поэзию вводят экспортный элемент, иностранные слова, дескать, берите нас, мы уже интегрированы».

«Я человек верующий и суеверный. Если я выдумываю несчастье, оно случается…»

«Наша демократия отличается от американской, как простой стул от электрического».

«Важнее всего для детского писателя не быть детским писателем, а если в вас живет ребенок, то вы садитесь и пишите для себя… Во «взрослой» поэзии ты не мог сказать многое из того, что можно было сказать в то время в детской. Особенно из политической палитры…»

«Что питает мое творчество? Любовь к Творцу».

«Я поэт сопротивления. Мое сопротивление - любовь к Творцу».

«После окончания института я пыталась устроиться на работу и разослала письма в разные газеты и журналы. У меня хранятся 28 письменных отказов. Не было возможности где-либо работать».

Во время этой беседы я все время думал о личной свободе, в том числе и от работы…

Читала стихи, это было замечательно. Я так страдал, что несколько лет назад, когда я уговаривал Ю.П. взять в институте семинар, она так на это и не решилась…

26 мая, среда. Вчера вечером и сегодня все утро читал дипломные работы. На этот раз это ученицы А.Е. Рекемчука. Поутру забегал на две минуты С.П. Принес мне «Новую газету», я же его к ней и приучил. Любопытно, что у меня пропал интерес к чтению «Литературки», как-то она стала уходить из поля моего зрения.

Вечером стало известно о взрыве в Ставрополе. Удивительно, но вчера звонила Соня, она в Москве, приехала на какой-то театральный фестиваль.

27 мая, четверг. Вечером накануне твердо решил на ученый совет не ездить. Смирнов, например, никогда на совет не ходит, а чем я хуже? Но Надежда Васильевна, которой я об этом заранее объявил, сказала: «Я вас знаю, вы все равно придете». Она оказалась права. Однако я заодно решил кое-что сделать и для себя. До совета хватало времени заехать в «Дрофу», получить уже надписанную мне А.Ф. Киселевым его книжку. Книжкой можно будет похвастаться в институте, всех раздражая, но надо еще было выяснить, станет ли «Дрофа» снова печатать роман и дневники.

Игорь Львович встретил меня приветливо, но сказал, что, скорее всего, печатать станут только роман. Согласен ли я? Я сказал, что подумаю. Но в думах моих еще и ужасное распространение «Дрофой» художественной литературы. Они привыкли загонять учебники вагонами. А «Твербуль» продается лишь в нашей книжной лавке. «Дрофа», видите ли, по магазинам не развозит!

Ученый совет прошел довольно уныло. Елена Алимовна победно отчитывалась о студенческой практике, а потом вдруг попросила на два часа в неделю увеличить кафедре зарубежной литературы часы под современную литературу. Дескать, двадцатый век закончился, много новых наработок. Я не утерпел и завел свою старую песню о том, что студенты перегружены, что мы начинаем работать не на их развитие, а на свои часы, на свои деньги, и студентам просто некогда заниматься тем, к чему они призваны вовсе не нами.