Читаем Дикие лошади полностью

После этого совещания я с облегчением стащил свой бронежилет, вымылся, ухитрившись не намочить повязку, и, выйдя из душа в трусах, решил, что перед тем как забраться в постель, всего лишь быстренько гляну на газетные вырезки о смерти Сони. Два часа спустя, уже натянув пижаму, я сидел в кресле, восхищенный и ошеломленный, начиная понимать, почему Пол так отчаянно хотел забрать книги Валентина и почему, вероятно, Валентин не хотел отдавать их ему. Оставляя их мне, сравнительно чужому человеку, старик думал сохранить в тайне факты, содержащиеся в статьях, поскольку я не должен был понять значения этих вырезок и мог попросту выбросить их. Он и сам хотел сделать это, но спохватился уже слишком поздно, когда его прогрессировавшая болезнь сделала задачу непосильной. Пол хотел получить книги и бумаги Валентина, и Пол был мертв. Я посмотрел на бронежилет из дельта-гипса, лежавший на столе, и почувствовал сильное желание снова влезть в него, даже в два часа ночи. Рассказывая мне о Соне, Валентин назвал ее мышкой, но он явно не думал так о ней, когда она была жива. В папке со статьями хранились две большие фотографии прелестной молодой женщины, беспечной духом и, не мог не отметить я, вкусившей немало от наслаждений плоти. Одна фотография была четкой, контрастной и черно-белой, размером восемь на десять дюймов, копией цветного фото «Соня и Свин», которое показывала мне Люси. На фотографии Валентина молодой человек отсутствовал. Соня улыбалась одна. На второй фотографии Соня была в свадебном платье, но снова одна, и снова в ее глазах не было ничего от девственницы. Моя мать однажды сказала мне, что у женщины, переспавшей с мужчиной, появляются на нижних веках маленькие складочки, которые становятся заметны, когда она улыбается. На обеих фотографиях Соня улыбалась, и маленькие складочки были видны отчетливо. Валентин сказал, что в книге она подана как несчастная сучка, но этими словами он хотел ввести меня в заблуждение. В папке хранились вырезки из множества газет, и те заметки, в которых высказывались самые грязные предположения насчет неверности миссис Уэллс ее мужу Джексону, были кем-то — и это мог быть только сам Валентин — многократно перечеркнуты красной шариковой ручкой, и, словно крик боли, поверх них было написано: «Нет! Нет!» Я вынул из папки все бумаги и обнаружил, что под фотографиями и целым ворохом вырезок лежали две ломкие засушенные розы, короткая записочка насчет подковывания лошади, начинавшаяся словами: «Милый Валентин», и обрывок белоснежных кружевных трусиков. По словам профессора Дерри, Валентин сознавался в том, что слишком легко возбуждался при виде молодых женщин. Если верить собственной памятной коллекции Валентина, одной из этих молодых женщин была Соня Уэллс. Бедный старикан, подумал я. Ему было около шестидесяти, когда она умерла. Мне всего тридцать, я достаточно молод, чтобы считать шестьдесят лет возрастом весьма далеким от острого сексуального желания, но Валентин продолжал давать уроки жизни даже из могилы. Сильные эмоции, открывшиеся мне в толстой папке с памятными материалами о Соне, на некоторое время заставили меня упустить из виду более тонкую папку, лежавшую на дне коробки, но, когда я внимательно исследовал содержимое второй папки, она показалась мне бомбой, ждавшей только детонатора. Ждавшей меня.

Я проспал пять часов, натянул панцирь и приступил к работе. Субботнее утро. В моем мысленном календаре я пометил его как день девятнадцатый со дня начала творения фильма, то есть истекла почти треть отпущенного мне времени.

Весь день шел дождь, но это не имело значения, поскольку мы проводили съемки в помещении «столовой Литературного клуба». В этой сцене подозрения Сиббера касательно неверности жены должны перейти в уверенность. Сиббер и Сильва без конца говорили актерам-официантам «да, пожалуйста» и «нет, спасибо», поглощали бесконечные порции изысканных блюд (Сильва немедленно выплевывала их, как только я говорил «стоп»), отпивали бесчисленные глотки подкрашенной воды. Сиббер жестом просил принести счет, и в течение всего диалога злоба была сосредоточена только в напряжении неизменно улыбающихся губ, ибо сознание собственного общественного положения не допускает большего. Членство в Жокейском клубе не позволяло Сибберу надавать пощечин жене в самой консервативной столовой Лондона.

Наблюдая и слушая все это, я думал, что Говард превзошел самого себя в понимании и воссоздании ситуации, когда общественные условности держат в узде потенциально опасную сущность отвергнутого самца.

Сильва насмехалась над Сиббером выражением глаз, губы ее были сложены в приторно-слащавую улыбочку. Сильва говорила ему, что терпеть не может, когда его руки касаются ее груди. Сиббер, уничтоженный внутренне, оглядывается, чтобы увериться, что официанты ничего не слышали. Это исполнение должно было сделать фильм необычайно кассовым.