Читаем Диамат полностью

— Эх, девчоночка. Замучили бы тебя цыгане-то, душу христианскую, ангелочка. Спасение дал тебе Господь, стало быть, наречем тебя воскресением, вновь душа для Христа воскресла. Анастасией будешь.

И стала Анастасия жить, учить русский язык, который быстро освоила. Уборщица, баба Клава, особо примечала ее за то, что тиха была, не бегала как оглашенная по коридорам, не пачкала простенькое платье, обычно сидела в уголке, перебирала кукол, нежно водя ладошками по из резиновым лицам. Как в школу пошла, специальную, интернат для инвалидов, баба Клава ей потрепанное Евангелие сунула в помощь. Но чтению подушечками пальцев слепых деток начинали учить гораздо позже, да и Писание было не приспособлено для слабовидящих, поэтому охочая до сказок девочка часто просила бабу Клаву почитать ей, а та житие Христово и зачитывала. Девочка при этом сидела, внимательно вслушиваясь в речь, широко открыв глаза, сцепив руки на сжатых коленях, как будто боялась, что баба Клава сейчас закроет книжку и скажет: «Все, спать марш». Уборщица так и говорила. Девочка безоговорочно исполняла указание, но обычно, глянув в большие незрячие глаза ребенка, баба Клава смягчалась и дочитывала еще пару страниц.

После восьмого класса Настю со свидетельством об окончании школы выставили в большой мир. Произошло все, как нередко происходит в Российском государстве: кто-то недосмотрел, кто-то недопонял, но время было трудное, дефицит бюджета огромный, враги окружали страну, и было не до Анастасии. Ни справку об инвалидности, ни жилплощадь ей не предоставили. Чиновники посчитали, что после школы-интерната, то есть, как они полагали, школы для идиотов, она должна была продолжить свое образование в русле профессионально-техническом, куда всем идиотам и дорога — должен же кто-то руками работать, — а о том, что девочка слепа, никто не вспомнил.

Конечно, ни в какое учебное заведение города Настю не взяли бы, и бродяжничать бы ей по вокзалам, кабы не баба Клава. Та сироту пожалела, пригрела и поселила у себя в маленькой квартирке старого, подгнившего дома, стоявшего уже лет сто на угоре Мотовилихинского пруда. Пенсию девочке выхлопотать было нескорое дело, зарплаты бабы Клавы и ей самой не хватало, перебивались третью потребительской корзины — хлебом да колбаской по праздникам, поэтому разумная баба Клава решила, что Настя в меру сил постоит на паперти: такая она нежная и хрупкая, глазки невидящие — голубые, как небо, такая пропоет тоненько: «Подайте, Христа ради» — и у любого сердце дрогнет: как отказать ангелу?

А вот место выбрать было сложно. Сначала баба Клава и Настя поехали на кладбище, но там было мрачновато, несли в храм в основном покойников отпевать, нищие волками смотрели на конкурентов, поэтому следующим местом, намеченным бабой Клавой, был Петропавловский собор. Но и там счастье не улыбнулось, погнали бабу с девочкой местные побирушки: место было прикормлено, и чужаков не пускали. От Слудской церкви погнал диакон, от парадной Феодосьевской — милиционеры: нечего город позорить бедностью. И осталось тогда бабе Клаве идти на ближайшую паперть — к достраиваемому Свято-Троицкому храму, что стоял рядом с прудом и их домом. Место было малодоходное, храм принадлежал вновь созданному монастырю, но другого выхода не было, да и любая копейка в их хозяйстве сгодится. Так и стала Настя ходить в старом Клавином платье, которое она еще на свою вторую свадьбу покупала, к ограде монастыря три раза в неделю, стоять и креститься.

Насте нравилось у бабы Клавы. Дом пах сыростью и старостью, кровать была укрыта пуховой периной — старой, но теплой и мягкой, совсем не такой, как в детдоме ватные матрасы. Никто Настю не поднимал по утрам, не укладывал по команде вечером, можно было слушать радио и читать книги, которые баба Клава утащила из интерната. А еще у соседей стоял шкаф с книжками, новыми: когда было время тотального дефицита, все, даже они, покупали книги Майн Рида, Купера, Дюма и Жюля Верна, после уж и не читая. Книги тогда печатали по старинке, почти рельефным наборным оттиском, и если провести пальцем по странице, можно было прочитать, о чем там написано, даже без специального тиснения, как в книжках из интерната. Настя и водила тонким пальцем, наслаждаясь увлекательными приключениями.

У монастыря тоже было весело. Настя ходила туда сама, быстро выучив дорогу от дома к трамвайному кольцу, благо рядом. Нищенки, в основном набожные старушки с Висима, Настю привечали, не злобились, даже говорили подающим:

— Вона, девчушка стоит, чисто ангел! Ты, мил человек, подай ей, незрячая она. Господь за грехи родительские лишил ее зрения, бедняжка страдат за чужое, не обнеси, родимый, дитя Божье…

Когда не было прохожих, монахов и игумена, рассказывали старушки про житие святых да про свое житие: как в войну на заводе да в колхозе спину ломали, как замуж выходили, как мужей хоронили. Истории были не менее интересные, чем книжки из шкафа соседей.