Читаем Диамат полностью

«Хорошо, что дождя нет», — подумал Витя. Небо вновь было звездное, холод пробирался в щели спальника, с озера доносились странные причмокивания и всплески. Под эту музыку природы Витя провалился в глубокий сон.

Монах пришел утром, когда он кипятил котелок с мутноватой озерной водой.

— Мир вам. Благодарствую, люди добрые. Всей братией молились за вас.

Витя хмыкнул, налил себе кружку, насыпал сахару. Монах чаю не попросил.

— А вот крупы какой нет у вас, люди добрые?

Леха высунул голову из спальника:

— А не пошел бы ты, попрошайка!

— Конечно, конечно, простите, — монах начал кланяться и пятиться.

— Да стой, — сказал Витя, — сядь. Ты нам скажи, как до озера дойти, где взрыв был.

— До взрыва-то? Так просто. Идите вдоль берега, там домик будет, Васюки это. От Васюков уходите от реки, правее держитесь. Там старая дорога, насыпь, по ней идите. А уж потом выйдете, взрыв не маленький.

— А идти сколько?

— Отсюда километров двадцать.

— Спасибо. Вернемся — все, что останется, отдадим. А ты где обитаешь?

Монах оживился, начал размахивать руками:

— Так в Семисоснах, деревня там была, там и ютимся. Четверо нас: я, еще один, сестра да отец Гавриил. Отец Гавриил — бывший игумен, он то приезжает, то уезжает, с Ныроба ему возят продукты, а нам ехать некуда. Мы тут Бога ждем, знака его. Даст Господь знак — мы его увидим и выполним волю его. Есть тут нечего. Отец Гавриил посадил картошки немного, так нам не дает — дармоеды, говорит. Церковь строить будет, мирян зовет на помощь. Вот и голодаем. Господь манны не дает пока, ждем мы.

— А я читал, монахи по отдельности живут, женщин с мужчинами не мешают, — подал голос Леха, уже выпроставшийся из спальника, — а чо у вас за сестра?

— Да не сестра она, не из монастыря, просто девушка, слепа она, юродива, души видит, хочет Бога узреть. Как ей в миру-то быть, ведь запачкает свою ангельскую душу о грехи других, жалко мне ее, вот и забрал сюда. А она сильная, если бы не она, я бы ушел. Тяжело здесь, гнус, еды нет, дом разрушен. Ладно лето сейчас, а как зимой? В дождь крыша течет. А она говорит: давай Бога ждать, я вижу, здесь даже белки светятся душами, хорошее место, он сюда спустится. Вот и ждем.

— А этот, как его, Артамон какой-то, не мешает вам?

— Не знаю я, кто это, не видел. Мы же тут с весны только.

Монах, которого звали Федор, вдруг засобирался, подхватил полы черной мешковатой одежды и, отбив троекратно поклон, скрылся в кустах ивняка.

* * *

Где она родилась — никто не помнил, а она, в силу отсутствия памяти у младенцев, не могла знать. Ее нашли на пороге тринадцатой детской больницы в старой коляске, завернутую в полинявшее шерстяное одеяло. Утром, когда сестра-хозяйка вышла на крыльцо распечь нерадивого дворника-студента за плохо убранный вчера снег, коляска уже стояла там. Девочка недель пяти от роду не кричала и не плакала. Она всегда была тихой и незаметной. Сестра-хозяйка взяла ребенка на руки, забыв про дворника, унесла в тепло. Там и провела найденыш первый год своей незаметной жизни, в стационаре больницы, питаясь дешевыми молочными смесями, яблочным пюре от сердобольных мамочек, всегда улыбающаяся всем, кто склонялся над ней, ожидая перевода в дом малютки.

Но в один из дней молодая медсестра увлеклась переговорами со своим любимым по больничному телефону в кабинете главврача, и цыгане с Чапаевского выкрали одинокую девочку, радостно улыбавшуюся им из казенной коляски, в которой медсестра выставила ее во двор стационара подышать свежим воздухом. Ее никак не звали, в больнице не придумали имени, надеясь на дом малютки, оформить документы в загсе все откладывали, а цыганские женщины и вовсе не думали об этом.

Следующие два года она провела в большом и шумном деревянном доме; каждый день молодая ромни брала ее с собой на железнодорожный переезд просить милостыню — с маленькой чаюри это было сделать проще. Подавали охотнее, глядя на белокурую малышку в грязных тряпках. Так и звали ее — чаюри, но это было всего лишь имя нарицательное «девочка».

После трех лет она выросла из тряпок, и ее заменили ребенком помладше. Тут только и заметили, что девочка стала слепа. На общем сходе порешили, что пусть подрастет и будет ходить по перекресткам за подаянием, но чем старше она становилась, тем сложнее было скрывать ее за высоким забором цыганского двора, подверженного неожиданным набегам милиции из-за специфических занятий его обитателей. В какой-то из таких набегов милиционеры обратили внимание на маленькую кудрявую девочку со славянскими мягкими чертами лица и белыми локонами, увлеченно возившую по двору старую, погрызенную собаками, пластмассовую лошадку.

Так девчушка оказалась в детском доме. Там спросили ее имя, но она не понимала по-русски, а по-цыгански никто не говорил. Записали по просьбе уборщицы, бабки набожной, дававшей всем деткам имена, у кого не было, по церковным праздникам или по указанию Божественному Уборщица, погладив ее по головке, пробормотала: